Гранада посмотрел на свою прокушенную руку - ту, которой стрелял. Указательный палец, нажимавший на спусковой крючок, заливала кровь.
Зажав рану другой рукой, он пошел в умывальную.
Падилья нагнулся над женщиной.
- Встань, Секундина. Давай я отвезу тебя домой, пока ты еще чего-нибудь не натворила.
Она накинула юбку себе на голову.
- Во всяком случае, птичка Гранады не она.
- Не знаю, мистер Гуннарсон. Женщины способны делать одно, а думать совсем другое.
- Но не на этот раз. Тони, не попадайтесь на психологический крючок. А что она говорила Гранаде по-испански?
Он смерил меня холодным взглядом.
- Я испанский сильно подзабыл. Дома мы говорим только на английском. А она и вообще болтает только на bracero.
Ее отец сюда тайком из Мексики пробрался.
- Ну ладно, Тони. Не валяйте дурака.
Он смущался её присутствия и, поманив меня в дальний угол, забарабанил, точно школьник, отвечающий урок:
- Она сказала, что Гэйс был очень красивый, куда красивей Гранады даже теперь, когда… даже мертвый. Сказала, что Гэс и мертвый ей дороже живого Гранады. Сказала, что Гэс не убивал Бродмена и ничего у него не крал. А взял у Бродмена только свое, и Богоматерь последит, чтобы Гэс получил на небесах все, что ему положено. Сказала, что ждет не дождется того дня, когда вместе с Гэсом полюбуется с небес, как Гранада поджаривается в аду, и они по очереди будут в него плевать. - Смущение Падильи достигло предела. - Они всегда так говорят, когда разволнуются.
Вернулся Гранада и застонал, увидев, что Секундина сидит на полу, укрыв голову и обнажив белые бедра. Он ткнул в нее забинтованным пальцем:
- Уберите ее, не то она у меня насидится.
Мне не удалось её уговорить - я ведь адвокат, а значит, хитрее полицейских и вероломнее врачей. Падилья вежливо отодвинул меня, поднял её на ноги, убедил не падать снова, улещивая и подталкивая, вывел в коридор, и она покорно пошла с ним сквозь строй закрытых дверей справа и слева.
- Что случилось? - спросил дежурный сержант.
- Она укусила Гранаду.
- Да неужто?
9
Дверь нашей квартиры открывается прямо в гостиную. Свернувшись в клубочек, Салли спала в углу дивана. На ней был стеганый халат - мой подарок на её двадцатитрехлетие. В тусклом свете прикрученной лампы её расчесанные щеткой волосы сияли как золото.
Я стоял и смотрел на нее. Она пошевелилась во сне и причмокнула губами, - как младенец, подумал я. Если бы не грушевидный живот и налитые груди, распиравшие халат, она сошла бы за двенадцатилетнюю девочку. Но мысль, что ей вдвое больше, меня ничуть не огорчила.
На цыпочках пробравшись в кухню, я зажег свет над плитой и заглянул в духовку. Газ был выключен, но дверца была еще теплой. Мой ужин стоял за ней в прозрачной кастрюле. Я поставил кастрюлю на край мойки и принялся за еду, не садясь. Фарфоровые часы глядели на меня со стены сверху вниз, укоризненно показывая двадцать минут первого.
Я услышал, как Салли в тапочках идет через гостиную.
- А, ты все-таки соизволил вернуться домой! - сказала она с порога.
- Погоди! Приговоренный к смерти имеет право в последний раз поесть перед казнью. Ну, пожалуй, не совсем юридическое право, однако традиционно за ним признаваемое. - Я сунул в рот еще кусок барашка и, начав жевать, улыбнулся ей.
Она не улыбнулась в ответ.
- Так тебе и надо, если подавишься!
- Да что ты! Редкая вкуснятина.
- Ты врун, Билл Гуннарсон. Мясо совсем пересохло. Я же слышу, как ты хрустишь, будто собака костью. А я-то так старалась с этим ужином. Честное слово, просто плакать хочется. И не плачу я только тебе назло.
- Мне очень грустно. Но все равно, необыкновенная вкуснятина. Съешь кусочек.
- Я вообще есть неспособна, - произнесла она холодно. - Но не беспокойся. Я поужинала. Ждала чуть ли не до половины десятого.
А потом не выдержала и поела одна. Пока ты там шлялся.
- Шлялся не совсем то слово.
- Найди лучше.
- Старался и надрывался. Гонялся за лишним долларом. Создавал себе блестящую репутацию.
- Пожалуйста, не пытайся острить. Смешон ты не больше костыля.
Это меня задело, и я ответил, что при столь блистательных уподоблениях её остроумия с лихвой хватит на нас обоих. Костыль! Не разрешит ли она мне процитировать это друзьям?
Глаза у нее стали блестящими и матовыми, как циферблат фарфоровых часов на стене.
- Может быть, я не могу соперничать с киноактрисами. Я отяжелела, растолстела, стала физически отталкивающей. Неудивительно, что ты где-то шлялся, а меня бросил в беде.
- Ты не толстая и не отталкивающая. А я не шлялся. В жизни не был знаком ни с единой киноактрисой. И в беде тебя не бросал.
- А что же, по-твоему, беда? Ты ведь даже не позвонил!
- Знаю. Я несколько раз пытался, но все время что-то мешало.
- Что?
- Ну, там, люди и еще всякое, - ответил я неопределенно.
- Какие люди? С кем ты был?
- Погоди минутку, Салли. Мы ведь таких вопросов не задаем. Помнишь?
- Я всегда тебе говорю, где я была, и с кем и вообще все.
- Если бы я тебе говорил все, то был бы паршивым адвокатом.
- Тебе не удастся всякий раз прикрываться своей профессией.
- Прикрываться?
