Тут в кабинет постучали, и вошла сестра, которая когда-то принесла Грушевскому судьбоносное письмо фрейлины, благодаря чему вихрь удивительных приключений закружил Максима Максимовича. И хотя все в ней, от белоснежного платка до парусиновых бесшумных туфель, было так же накрахмалено и обесцвечено, вид она в этот раз имела совсем другой. Налет странного восторга превратил ее из бесцветной моли в живого человека. Она, едва сдерживая волнение, сообщила, что привезли знаменитого пациента с пулевым ранением в живот:
— Господин Животов в очень плохом состоянии, мы подготовили операционную, ассистенты в сборе.
«Наверное, увлекается бульварными романами», — догадался Грушевский по ее дрожащему от волнения голосу и намеку на румянец на вялых щеках.
Услышав фамилию, Грушевский вскочил одновременно с профессором.
— Вася, могу я составить тебе компанию, он старый мой знакомый?..
— Добро пожаловать! Господин Тюрк, вы не против воспользоваться моим гостеприимством и подождать нас здесь?
— Идите, — дал высочайшее позволение спокойный Иван Карлович, словно он просто спасовал в ставке, которую приняли его собеседники где-нибудь в солидном клубе на Английской набережной.
Выйдя из операционной через полтора часа, Грушевский с профессором вернулись к Тюрку.
— Вася, ты виртуоз, — громко восхищался Грушевский. — Какая точность движений, быстрота реакции, у кого другого пациент уже три раза помер бы! Тебе кафедру в Цюрихе или Эдинбурге с соответствующим окладом должны на блюдечке преподнести. А ты здесь, в Мариинской, ремонтом занимаешься, как приказчик какой, стыдно!
— И кто бы говорил! — отмахнулся от восторгов друга профессор. — А больничка моя много больше пользы приносит, чем любая кафедра в мире. Спасибо тебе, кстати, за фрейлину. Я с такими щедрыми патронами теперь запросто новый корпус отгрохаю, по последнему слову медицинской науки. Из Цюриха учиться будут приезжать!
— Видали, Иван Карлович, — обратился к Тюрку Максим Максимович. — Это все ваши цветы работают!
— Вы хотите сказать, ваши, — флегматично поправил его педант.
— Ну, не скромничайте, навестим-ка лучше нашего пациента. Он оказался очень даже причастен к делу. Взгляните, — и Грушевский пригласил компаньона к окну, где было больше света.
У окна он положил на ладонь Тюрка маленький металлический предмет. Это была револьверная пуля с уже хорошо знакомым клеймом — буква «К» в круге с пятью лучами.
— Похож значок, как полагаете?
— Идентичен, — кивнул Тюрк.
— Такую же точно пулю я извлек из плеча княжны, — пояснил профессору Грушевский.
— А ведь и я такую загогулину уже видел, — нахмурился профессор. — Вот только где?.. А, вспомнил! В прошлом году, зимой, террористы расстреляли в упор генерала Спиридонова.
— Спиридонов? — Грушевский сразу вспомнил фамилию, которую после свадьбы добавила к своей Ольга Николаевна. — Это не батюшка ли художника Сергея Спиридонова? Хм-хм…
— Вот уж не знаю, квартира у них на Литейном была, его прямо с порога ко мне и привезли. Только я же не Спаситель, мертвых с того света не возвращаю. Шесть пуль всадили, а хватило бы и одной. Ну и время наступило, никаких хирургов не хватит — столько развелось стрелков, столько жертв!
— Мы пойдем к Животову, он уже должен очухаться, а ты, будь добр, позвони господину Призорову. Попроси захватить из сейфа пулю для сравнения и расскажи ему о результатах вскрытия трупов, ну там, про все эти бактерии. Иван Карлович, поспешим, пока Призоров не примчался, вряд ли он позволит нам с Животовым по-приятельски перекинуться парой словечек.
Животов лежал в палате и тихо постанывал. На вид покойник был бы краше, но даже сейчас физиономия журналиста не утратила своей округлости, а острые глазки — живости и цепкости взгляда. Палату пронизывали лучи солнца, они настырно пробирались сквозь густые кроны лип и кленов во дворе Мариинской больницы. Светлые пятнышки весело плясали по чисто выбеленным стенам и сверкали на вычищенных металлических перилах и набалдашниках кровати. Пара литографий с видами на Дворцовую площадь и Казанский собор скрашивали неизбежно скудный больничный «уют».
— Максим Максимович, — слабо воскликнул он, как только понял, кто вошел в его палату. — Благодарите от меня вашего товарища, очаровательная сестра сказала, что, не будь профессора Копейкина, не писать мне больше никаких репортажей, кроме весточек с того света. Увы мне, такие страдания…
— Ну, будет, будет, — пожурил Грушевский репортера. — Вы еще успеете надоесть нам и на этом свете. Будете как огурчик через недельку. Съездите на воды, подлечитесь и снова к нам, в Петербург, под шальные пули. Кто это вас так, не скажете?
