Лично я принимал активное участие во вражеской работе в Испании, занимаясь разлагающей деятельностью как среди испанцев, так и среди советских работников, и развивая среди них скептическое отношение к перспективам борьбы. В разговорах я подчеркивал неизбежность поражения и бесцельность дальнейшего сопротивления наступающей армии противника. Подобную же оценку положения я давал в июле в Испании делегатам 2-го конгресса писателей. На самом конгрессе я выступил с пессимистической речью, не соответствующей требованиям момента. В склоках и борьбе между мадридскими и валенсийскими работниками я способствовал расшатыванию дисциплины. Когда низовые работники критиковали руководство в лице Штерна, я ему тотчас же сообщал об этой критике и старался дискредитировать их. В результате чего лица, осмеливавшиеся критиковать, подвергались откомандированию из Испании, как это было с Лопатиным, Юшкевичем и Петровым. Встречаясь с работниками интернациональных бригад, я натравливал их на требования денежных пособий от испанского правительства, что могло увеличить и без того большие расходы по войне. Я также выступил в феврале 1937 года на митинге в Мадриде с речью, восхвалявшей правительство Ларго Кабальеро, хотя это правительство вело работу вредную для хода борьбы республиканцев. Равным образом я поддерживал в беседах авторитет Вайо и Рохо, хотя деятельность их шла во вред успехам республиканцев. Встречаясь с испанской интеллигенцией, я указывал на необходимость уничтожения церквей и священников, хотя это озлобляло население, и без того находившееся в состоянии политического напряжения.
А. Толстой, приехав из эмиграции в 1922 или 1923 году, ряд лет жил в Ленинграде и в Детском селе, будучи почти изолирован от советского общества и вращаясь в очень узком кругу — П. Щеголева, П. Сухотина, академика Платонова — деятелей и литераторов дореволюционного времени.
С приездом в СССР М. Горького положение Толстого изменилось. Он стал часто приезжать и подолгу жить в Москве, подружился с окружением Горького и особенно близко — с Н. А. Пешковой. Из рассказов мне Толстого я знаю, что он часто бывал и кутил у Ягоды и пользовался его поддержкой и помощью. Он рассказывал также о своей дружбе в Ленинграде с Заковским, Стецким и Угаровым. В Ленинграде же он был много лет связан с каким-то голландцем-концессионером, фамилия мне не известна. Этот голландец, очень богатый человек, подарил или каким-то другим образом уступил ему свой автомобиль «Студебекер».
Я был отдаленно знаком с Толстым и ближе сошелся с ним в 1935 году. На конгресс писателей в Париж он приехал, сделав крюк, через Лондон, где провел некоторое время (сколько — не знаю). Это посещение Лондона он объяснил мне наличием там у него старых друзей, в частности М. Будберг-Бенкендорф и Н. А. Пешковой. Последняя приехала вслед за ним в Париж.
Во время конгресса в здание, где он происходил, приходили русские белые эмигранты, просили вызвать Толстого и беседовали с ним в фойе. Это его крайне смущало, он, видимо, старался уклоняться от этих встреч и говорил мне: «Пристают старые знакомые, у каждого просьба, а откажешься говорить — скандал подымут».
Он поселился отдельно от других советских делегатов. Навестив его без предупреждения, я застал у него семью Шаляпина (он ее мне представил), еще каких-то эмигрантов, которых он назвал «русские парижане» и Н. А. Пешкову. Я, очевидно, помешал оживленному разговору, который быстро затих и гости ушли. Конец разговора был о Бунине, с которым Толстой то ли говорил, то ли собирался говорить по телефону. На другой день Толстой сказал мне, что ряд эмигрантских писателей, в частности, Бунин и Марина Цветаева, не прочь вернуться в СССР и обращаются к нему по этому поводу. Он спросил — как поступить и получил ответ, что надобно об этом написать в Москву. К этому вопросу ни он, ни я больше не возвращались.
В 1935 году осенью Толстой разошелся со своей женой и семьей, женился на Л. И. Крестинской и переехал в Москву. Старшая его дочь вышла замуж за военного комбрига или комдива (фамилии не знаю).
В 1937 году, приехав на второй конгресс писателей, Толстой в Париже также поселился отдельно. В том же отеле поселилась М. Будберг-Бенкендорф, известная по делу Локкарта, как агент Интеллиженс-Сервис. Условившись по телефону, я обедал с Толстым, его женой Людмилой и с Будберг. С последней обращение у него было короткое и на «ты». Разговор шел на литературные темы, причем Толстой и Будберг подчеркивали, что в Англии совершенно ничего не сделано в области связей с интеллигенцией. Толстой собирался снова съездить в Англию и при помощи Будберг расширить эти связи.
В этот период Толстой разъезжал вместе с Фадеевым, с которым тесно подружился. Толстой также дружил и был на короткой ноге с французом Вожелем, журналистом и предпринимателем, издателем иллюстрированных и модных журналов. Они, по словам Толстого, постоянно кутили вместе. Вожель был близок к полпредству, дружил с работавшими там тогда Розенбергом и Гиршфельдом.
