– Подожди, Андрей. Давай по Льва Толстого проедем, а?
– Нет, – все так же спокойно сказал он, – мы не будем проезжать мимо Настиного балкона и смотреть, не вышла ли она тебе платочком помахать. Уходя – уходи. Спето-выпито.
Я не стал спорить: глупо, прав он. Но тут же меня посетила другая идея.
– Давай, притормози тогда на секунду возле парка Шевченко. Я это место так люблю. Тем более, это для меня очень символично и очень важно. Знаешь, мы там когда-то…
– Ну, ты был бы не ты без истории, – перебил партнер, но сбавил скорость, принял влево и повернул по Владимирской. – Расскажешь уже в поезде, извини, я сейчас не настроен слушать. Кстати, тут и жена твоя рядом где-то. Не хочешь попрощаться заехать?
При этом Долинский очень серьезно посмотрел на меня и наклонил голову.
– Оч-чень смешная шутка, – заметил я. – На самом деле, не очень.
– Несмешная, – согласился он. – Особенно для Тани, которая скоро совсем сиротинушкой останется. Смагин должен был вылететь из JFK меньше часа назад. Менты об этом тоже знают, а значит, кстати, уже могли отправить «друзей» за мной и за тобой. Впрочем, я все же рассчитываю, что мой прокурорчик сдержит слово и дотянет с разрешением на арест до вторника.
Мы остановились, не доезжая метров сто до центрального входа в Красный корпус КНУ.
– Не думаю, что они дернутся за нами, пока самолет Смагина не приземлится, – я скорее успокаивал себя, чем реально рассуждал. – Но береженого Бог бережет…
– А небереженого конвой стережет, – закончил консильери таким тоном, словно вколотил тупой гвоздь.
Меня это удивило:
– Сегодня у нас что, хит-парад искрометных шуток от Андрея Долинского? Расскажи мне еще про медведя, который сел в машину и сгорел. А я тебе старую зэковскую загадку загадаю, раз уж ты поднял тюремную тему – от Смагина услышал, он у нас такое любит. Итак, стоят два стула, на одном пики точены, а на другом…
– Не умничай, – оборвал меня приятель, которого не тешили такие шутки. – У нас два часа до поезда, но давай, шевелись.
– А ты? Может, идем вместе, а?
– Пошли, – сдавленно согласился он.
Мы перешли дорогу по переходу – глупо быть сбитым машиной, когда у тебя в кармане столько левых денег (и все-таки, сколько же Долинский оставил себе?) – и отправились к памятнику Шевченко. Людей в парке было предостаточно, но им не до нас – двух задумчивых мужчин в светлых костюмах.
– Смотри, батько Тарасе, на детей своих неразумных, – начал я проповедовать сам себе проникновенным тоном, остановившись у подножия памятника. – Докатились до чего: Родину обокрали да еще и друзей-благодетелей кинули!
– Таких друзей в проруби утопить мало, – возразил Долинский. – Логинов, ну откуда в тебе столько пафоса?!
Я не ответил.
Над головой Тараса пылало солнце.
– Нет, Долинский, не с тобой я тут должен был стоять, – вдруг прошибло меня. – Не с тобой провожать взглядом это солнце. Не обижайся… да ты и не обижаешься. Но это все неправильно.
Я закурил последнюю в своей жизни сигарету.
Мой спутник не смотрел ни на Шевченко, ни на солнце. Он не собирался прощаться со светилом: то же самое солнце будет светить мне в Вене, а ему – куда там он собрался?…
– Что же ты молчишь, Долинский? – досадовал я. – Ты должен меня утешать, так давай, слушаю.
– Из меня плохой исповедник, – признал тот. – Я знаю только то, что машина ждет, и что скоро мы сядем в поезд и поедем туда, где звонят колокола и где златые купола. Никто не будет гнаться за нами, и никто нас там не найдет. А с Настей ты по-человечески попрощался. Лучше ты не мог сделать. Пора.
– Значит я поставил точку в этой истории? – обнадеженно поинтересовался я.
– Нет, не поставил, – консильери разбил мои хрупкие надежды одной фразой. – Тебе нужно было повзрослеть, а ты этого так и не сделал. На данный момент. Как знать, может, изменения в нашей с тобой карьере и месте жительства отразятся на твоем поведении. Хотелось бы.
– И мне бы хотелось, знаешь…
– Тогда делай. Все от тебя зависит. Давай, полюбовались и хватит, идем.
– Все, в путь! – согласился я. – Уходя – уходи, ты прав. И долой все старое…
Тут я совершил поступок, которым совершенно не горжусь: швырнул Настин портсигар со львом в урну – в общем, обошелся с ним так же бесцеремонно и беспощадно, как в свое время поступил Долинский с ненужной ему пепельницей.
Спустя больше десятка лет я наконец-то нашел в себе силы выбросить этот предмет именно там, где мы с Настей когда-то потеряли наши легкие ненапряжные «недоотношения». А следом за портсигаром в мусор полетел окурок последней сигареты, и я, отворачиваясь от политой оранжевым светом головы Шевченко, фальшиво запел: «Есть город, который я видел в гробу…» А он, гениальный художник и неплохой поэт, не смотрел вслед мне и Долинскому – двум обреченным на бегство «детям своим неразумным». Он же памятник! Как он может посмотреть?!
Умно сказал консильери. Финальная точка, она же стартовая, поставлена. Из моей жизни, вместе с любимой работой и стабильным положением, навсегда вырвана темная страница семейства Смагиных, и я освобожден от проблем, создаваемых их делами.
