Морской бог накрыл детскую ручку своей ладонью, и его кожа засветилась. В воздухе заплясали рваные частички голубого сияния. Аствац слегка надавил на впалые щеки Марии, и та разинула зубастую пасть. Душа полетела навстречу могущественному зову, и тело девочки забилось в предсмертных конвульсиях. И без того уродливые челюсти еще больше выдались вперёд, а чёрные глаза почти вывалились из орбит. По комнате поплыл отвратительный запах тухлой рыбы и гнили.
— Тронешь кого-то из них, — предупредил, облизываясь, Аствац, — я найду тебя и убью всех, кто тебе дорог. Ты понял меня?
Удильщик кинулся вперёд, упал возле сосуда перелома на колени и попытался вырвать дочь из смертельной хватки убийцы. Авель крепче прижал к себе трясущегося в судорогах ребёнка и повторил вопрос:
— Ты понял меня, каланча⁈
Долговязый судорожно закивал. Морской бог резким движением закрыл челюсти девочки и отпустил её. Душа кубарем скатилась обратно и, ударившись о рёбра, испуганно осела внизу живота. Мария перестала дёргаться, часто задышала и обмякла в отцовских объятиях. Авель встал, посмотрел на пол, который был усеян книжными листами, и, выругавшись на неизвестном языке, начал подбирать старые выцветшие страницы. Последняя лежала рядом с возлюбленной, и она в испуге быстро поджала ноги. Аствац с сожалением посмотрел на женщину и ласково проговорил:
— В этот раз я не допущу прежних ошибок, милая, — он медленно поднял пожелтевший лист, аккуратно вложил его в книгу и снова встретился взглядом с Марван: — Скоро ты сама захочешь быть моей.
Морской бог вышел из комнаты, и присутствующие, переглянувшись между собой, облегченно выдохнули.
[1] Сшитый из грубой конопляной ткани.
Глава 32
Замкнутый круг повторяющейся истории
Маленький, но увесистый ящичек переносной радиолы был потрёпан временем: на деревянном корпусе пролегли глубокие борозды царапин, грубая сетчатая ткань, закрывающая динамики, кое-где прохудилась, а клавиши, походившие на ровный ряд щербатых зубов, запали. Койкан Лаврак аккуратно поставил его на стол возле телефонного аппарата, со скрипом откинул верхнюю крышку и оглядел проигрыватель грамзаписи.
Радиола осталась такой же, какой была, только её владелец сильно изменился за многие годы. Чёрный Удильщик потёр озябшие руки: огонь в камине угасал, и богато убранная гостиная постепенно погружалась в полумрак. На подлокотнике массивного кожаного кресла лежал конверт виниловой пластинки, и мужчина долго смотрел на него, не отваживаясь взять в руки. На мгновение прикрыл глаза, вздохнул и, подхватив лёгкую квадратную обложку, прочитал текст, написанный на ней от руки: «Койкану от Сибаса. Ошибки ждут, когда их исправят: такова их противоречивая натура. С днём рождения, брат!» Удильщик качнул головой, поджал тонкие губы, вынул из конверта виниловый диск и ловким движением установил его на платтер[1]. Затем поставил тонарм на начало пластинки и нажал на рычажок. Прорываясь сквозь негромкое шипение, раздались первые ноты грустной тягучей мелодии. Лаврак не спеша опустился в кресло и, откинувшись на мягкую спинку, утонул в нём. Бархатный женский голос вкрадчиво запел куплет дорогой сердцу песни:
По полу скользнул жёлтый луч, и Чёрный Удильщик посмотрел в окно: в небесной вышине, пробиваясь сквозь густую толщу дождевых облаков, засияло возродившееся карликовое солнце. Мужчина зажмурился, отказываясь признавать неотвратимый ход времени. Жестокий, безжалостный, вечно торопливый, он не умел ждать и не терпел пренебрежения.
В дверь несколько раз постучали, но Койкан даже не пошевелился. Меньше всего на свете ему хотелось видеть глупые лица подчиненных и любопытные взгляды непрошеных гостей. Стук повторился, стал более настойчивым. Затем послышалась ругань. Провидец узнал глухой голос Ската: тот отчаянно спорил и перед кем-то оправдывался:
— Извините, я не могу вас впустить! Господин сегодня никого не принимает!
«Как вышло, что дар так сильно подвел меня? — отстранённо подумал Койкан. — Ведь я всегда бережно обращался с ним. И чем же он отплатил за уважение?»
