Людовик прислоняется к дереву и что-то бормочет про побег, будто мы — крысы. Его слова медленно проникают сквозь туман горя, зажигают что-то во мне.
— Крысы… — повторяю я.
— Что они?
— Если те мятежники хотят обходиться с нами, как с крысами, мы можем послушаться.
Людовик смотрит на меня, словно я не в себе. Может, так и есть.
Помахав Конде в конце строя, я устремляюсь вперед, к последнему месту, где кто-то мог искать королевичей.
3
МИРАБЕЛЬ
Наша карета катится от пылающих останков дворца, оставляя след из трупов. Я сижу прямо, как кол, смотрю на потрепанные шторы, хлопающие от ветра. Каждый раз, когда шторка надувается, ледяной ветер наполняет карету, но мое онемевшее тело это не ощущает. Мой язык болит, и я не могу выдавить слова. Я зажмуриваюсь, но во тьме появляется Король-Солнце, пена капает с его рта, пальцы терзают воротник. Я вижу зеленое сияние дезинтегратора Лесажа и тела придворных на ухоженных лужайках, их платья и яркие камзолы были в стрелах и алых пятнах.
Что мы наделали?
Я сжимаю край сидения все крепче, предплечья дрожат. Как бы глубоко я ни вдыхала, я не могу перевести дыхание, словно невидимые ладони душат меня. Я знаю, что не стоит спорить, но я точно выгляжу как котел, который вот-вот закипит, раз матушка сжимает мой подбородок крепко и заставляет посмотреть на нее.
— Доверься мне, Мирабель.
Я облизываю губы и сглатываю.
«Как я могу тебе доверять? Ты обманула меня, использовала меня. Мы отравили короля».
Матушка делает голос мягким, как мед, убирает локон с моего лица.
— Это было необходимо. Для общего блага. Мы позаботимся о людях Парижа лучше, чем Король-Солнце. Больше не будет голодных и слабых.
Все внутри меня затихает. Настолько, что я слышу шум крови в ушах. Что значит:
— Я близко знала нашего бывшего правителя, уверяю, он заслужил эту судьбу, — добавил с придыханием Лесаж. Он прислоняется к стенке кареты, слабый, ведь потратил много магии. Он с трудом держит глаза открытыми. Я хмуро смотрю на жуткий зеленый свет на кончиках его пальцев, страх и ярость пылают в моих венах. Я дала Лесажу ту силу, моя алхимия предоставила шанс. Он был лишь исполнителем, магом, создавал иллюзии, которые пропадали, как дым, пока я не создала тоник, сделавший его магию осязаемой. Пока я не превратила его в волшебника.
Тошнота снова подступает к горлу, и я склоняюсь из окна, моя рвота стекает по карете.
— Мирабель, возьми себя в руки, — рявкает матушка, хотя я замечаю, что ее лицо желтое, как свеча.
Маргарита выпрямляется и смотрит на меня свысока.
— Думаешь, Карл Великий объединил империю без крови? — она звучит так, словно цитирует исторические книги наставнику. Это работает. Выражение лица матушки становится намного спокойнее. — Лучше, когда небольшое количество погибших может помочь большинству.
— А сколько мы достигнем с королевской казной в наших руках! — добавил Лесаж. Я смотрю на рыжеватого шакала. Конечно, его заботит казна.
Мои пальцы начинает покалывать. Зрение становится серо-черным.
«Дыши, Мира», — король был прожорливым ленивым человеком. Ужасным лидером. Возможно, матушка права. Людям будет лучше без него.
Остаток пути проходит в тишине, хотя это не серьезная тишина поля боя или благоговейное молчание на кладбище. Это грубая тишина. Хриплый гул бьет по моим ушам, кожа зудит. Фернанд и Маргарита все шепчутся, как всегда, и аббат Гибур гладит крест с довольной улыбкой на сухих губах. Даже Ла Трианон выглядит довольно, качает головой и обмахивает румяные щеки.
Мадам де Монтеспан — единственная, кроме меня, кто не присоединяется к тихому празднованию. Я думала, она была в схеме матушки, даже подтолкнула ее, но когда Фернанд и Маргарита надели маски и бросились к дворцу, она упала рядом со мной на землю и завыла изо всех сил.
Теперь она серая и беспокойная, отлетает в стенку кареты на каждом повороте и кочке. Она теребит свои спутанные кудри цвета кукурузы, и ее лазурные глаза глядят сквозь меня. Она повторяет два слова снова и снова:
— Мои девочки, мои девочки.
Матушка и Лесаж не спешат ее утешать. Они поджимают губы и с опаской поглядывают на нее.
Не меня одну сегодня обманули.
Мы проезжаем через Фобур Сен-Жермен и приближаемся к левому берегу, желтые поля сменяются кривыми фахверковыми домами, которые горбятся, как уставшие старики. Знакомый запах застоялой воды и сажи проникает в наши глотки. Маргарита нарушает тишину протяжным вздохом.
— Не нужно было сжигать дворец в Версале, — жалуется она, отодвигая шторку и глядя с тоской на далекий столб дыма, тянущийся к небу. — Он был роскошнее гадкого центра города.
— Потому мы его и сожгли, — матушка задвигает шторку. — Мы не такие, как прошлый король, прячущийся в роскошном дворце, где невозможно увидеть нужды нашего народа. Мы должны жить в сердце города. Мы откроем врата Лувра и примем всех ко двору. Худшее прошло, — говорит она с нажимом.
Я киваю с другими. Заставляю себя верить. Хочу, чтобы ее слова сбылись.
* * *
Несмотря на обещание матери, кошмар продолжается.
