— Может, нас и больше, но мы обучены картам таро и чайным листьям. А наши последователи — фермеры и ремесленники, а не солдаты. Ты знаешь, что случилось, когда мы бились с офицерами, а Лесаж все еще слаб для магии. Так что поможешь ты, Мирабель. Если герцог и его люди откажутся сдаться, мы их отравим.
—
Матушка сжимает мое запястье, ногти оставляют порезы-полумесяцы на моей коже.
— Думаешь, мне это нравится? Думаешь, я не в ужасе? Моя дорогая подруга мертва за столом, — ее голос дрожит, она глубоко вдыхает. — Но, чтобы служить людям, которых мы оберегам, нужно подавить мятежников и создать правительство, где обычные люди важнее. Будешь делать, как я говорю, сваришь зелье, или я найду тебе другие занятия. Вдали от Гриса и твоей обожаемой лаборатории. Понимаешь?
Я делаю реверанс на дрожащих ногах и бегу к дверям, падаю на колени в коридоре.
Я не понимаю.
И я не буду это делать.
* * *
Всю ночь я размышляю. Хожу по комнате, плачу в подушку и кричу до привкуса крови во рту. К восходу солнца я уже в бреду и не в себе, но у меня есть план. Мать запросила яд, но она не уточнила, какой именно, поэтому я завариваю простой сонный яд, сделанный из спор грибов и медного купороса. Он замедляет работу сердца и вызывает паралич, но эффект безболезненный. Вандом и его люди просто уснут и никогда не проснутся. Это лучшая смерть, которую я могу им дать.
К сожалению, мама предвидит мой план. Как только я приношу яд в ее салон, она дает несколько капель паре голубей, которых держит в позолоченной клетке. Ее губы сжимаются, а пальцы с нарастающей скоростью и волнением стучат по туалетному столику, а птицы беззвучно падают со своих насестов.
— Сделай еще раз, — рявкает она, переворачивая поднос, чтобы оставшиеся пузырьки с ядом разлетелись по полу. — И на этот раз сделай Яд Змеи.
— Но… — Яд Змеи ужасен. Самый жестокий из ядов. Жертвы страдают от жутких приступов дрожи, их спины выгибаются до тех пор, пока не ломаются кости, а затем начинаются галлюцинации и рвота. Мучение длится часами.
Мать прижимает пальцы к вискам.
— Ты знаешь, о чем говорит герцог Вандом? Что дофин и принцессы живы, поскольку мы еще не нашли их тела. Он хочет, чтобы они вернулись на трон.
— Ты сказала, что королевские дети погибли в огне.
— Так и есть, — решительно говорит мама. — Вот почему мы должны показать сообщение. Вся Франция должна знать последствия восстания против Теневого Общества, и засыпание вряд ли внушает страх.
Я закрываю глаза и пытаюсь перевести дух, но ком в горле ощущается как пушечное ядро.
— А как же забота о людях? — говорю я тихим голосом. — Я знаю, что ты никогда не сделаешь ничего, что противоречит их интересам, — быстро добавляю я, когда мама напрягается, — но разве это не кажется чрезмерным?
Матушка берет меня за руку. Ее холодные пальцы обвивают мои костяшки, как змеи.
— Мы будем заботиться о людях. Мы уже заботились бы, если бы не мятежные аристократы. Теперь хватит вести себя как твой отец, исполняй мой приказ. Только так.
«Хватит вести себя как твой отец», — она думает, что замечание заставит меня слушаться. Но в моей голове появляется идея. Может, мне и стоит вести себя как отец.
* * *
Поздно ночью, пока все остальные спят, я бегу в лабораторию, как умная кухонная мышь, и вскрываю каждый ящик, принесенный из домика в саду. Я листаю ветхие бухгалтерские книги и свитки, ищу то, что, клянусь, уничтожила двумя годами ранее.
На дне третьего пыльного ящика я нахожу отцовский гримуар. Красная кожа вспыхивает в свете факелов, и мои руки неуверенно замирают, годы предупреждений матери звенят в моих ушах.
«Он любил алхимию больше, чем нас. Он был безрассудным и одержимым, и, в конце концов, это его убило».
Она не ошибалась. Отец был настолько поглощен своими экспериментами, что мы разорились и умерли бы от голода, если бы матушка не прибегла к чтению по ладони и продаже любовных зелий — начало Теневого Общества. И он погиб в результате взрыва, которого можно было бы избежать, если бы он прислушался к просьбе матери варить только безопасные, знакомые рецепты, которые она требовала для своих клиентов. Но отец варил то, что ему нравилось. Зелья, которые он считал самыми важными. Я до сих пор помню, как мама плакала по ночам после того, как Маргарита и я ложились спать, умоляя его быть осторожнее. Умоляя его прийти на ужин и стать нам отцом. Умоляя его полюбить ее.
Но отец любил только свою алхимию, и, в отличие от мамы, я не возражала, что он относился ко мне больше как к лаборанту, чем к дочери. Я была рада получить хотя бы долю его внимания. И я полюбила алхимию почти так же сильно, как и он.
Я осторожно провожу пальцем по корешку гримуара отца. Что, если его убеждения не были такими абсурдными, как утверждала мать? Возможно, он что-то понял — полагаясь на свои инстинкты, а не на ее приказы.
«Однажды ты станешь великим алхимиком, — говорил он мне. — Даже лучше меня».
