Дочь Ла Вуазен останавливает меня бездонными черными глазами. Алая кровь течет из пореза на ее лбу к подбородку. От этого волоски на моих руках встают дыбом.
— Т-ты жива, — лепечу я как дурак. — Я думал…
— Этот жуткий капитан полиции ушел, и нам стоит поговорить разумно, принц, — она делает акцент на титуле.
Я кашляю и пячусь.
— Как ты узнала…
Ее улыбка становится шире.
— Ты связал мне руки, не уши. Как жаль, что Анне и Франсуазе нездоровится. А дофин и королева в порядке? Ужасные условия убежища тоже не помогают.
Возмущение пылает на моих щеках, и я провожу ладонью по волосам. Я хочу кричать. Или что-то ударить. Почему я назвал их имена? Еще одна серьезная ошибка. Чем больше я нервничаю и бормочу, тем больше девушка улыбается. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю носом. Спокойно.
— Я научился не вести переговоры с твоим видом, — я указываю на смятое послание ее матери. — Ла Вуазен тебя не хочет, значит, ты бесполезна.
Я разворачиваюсь, поднимаю шляпу с пола и опускаю на голову. Ручейки грязной воды текут по моему лицу и пропитывают мое пальто. Фантастика. Вдобавок ко всему, у меня будет сырая бессонная ночь.
— Я не бесполезна, — отрывистый голос девушки преследует меня по туннелю. — Я им нужна. Твоим сестрам.
— Нам от тебя ничего не нужно, — парирую я.
Мы оба знаем, что это ложь.
— Мы найдем лечение в другом месте, — говорю я.
— Нет. Не найдете.
— Да. Найдем, — рявкаю я на девушку. Мирабель. Но я не собираюсь называть ее по имени. Нет, если Дегре собирается убить ее утром. Это все равно, что назвать курицу, которую вы собираетесь зарезать на ужин. — Девочки сильные. Они смогут добраться до Савойи.
Она медленно качает головой.
— Обычный врач не может им помочь, и они никогда не доберутся туда. Никто из вас.
— Откуда тебе знать?
— Блокада вокруг Парижа защищена магией. Никто не входит и не покидает город без согласия моей матери.
— Магия? — кричу я, возвращаясь туда, где она лежит.
Она кивает.
— За этим стоит Лесаж, так что все прочно. И опасно.
— Ты лжешь, — торопливо говорю я. — Ты скажешь что угодно, чтобы спасти свою шкуру.
— Как думаешь, почему королевская армия еще не штурмовала город и захватила его?
Я стону и сжимаю кулаки, желая кого-нибудь задушить — в основном себя.
— Ты — сын короля, — продолжает она шелковистым и гипнотическим голосом. — Ты можешь делать то, что считаешь нужным. Освободи меня, и я помогу твоим сестрам.
— Я внебрачный сын короля. Я — никто.
Она закатывает глаза.
— У тебя много влияния. И ты дурак, если позволишь этому упрямому капитану полиции указывать тебе, что делать.
— Этот упрямый капитан полиции — мой лучший друг.
— Жаль, что это твой лучший друг. Твои сестры заслуживают жизни, и я тоже. По крайней мере, ты мне должен. Выбрось своего ужасного друга из головы и найди способ.
Выхода нет. Неужели она этого не видит? Мы все обречены.
Я поворачиваюсь и бреду по мутным лужам, выкрикивая ругань, которая гналась за мной по туннелю.
* * *
— Хлеб черствый, — ворчит Людовик, как только я вхожу в нашу комнату. Он ковыряет корку и бросает ее в лужу, где она мгновенно тонет в серой грязи.
Обычно я могу игнорировать его ворчание, но не сегодня. Не вдобавок ко всему. Я топаю туда, где он сидит, прислонившись к стене со скрещенными лодыжками, и выдергиваю оставшийся хлеб из его пальцев. Он затхлый — достаточно твердый, чтобы отколоть зуб, — но даже если бы это было не так, Людовик пожаловался бы.
— Мои извинения, — бормочу я. — Я уберу это с глаз долой и скажу мадам Бисет, чтобы завтра приготовила сахарное печенье, — потом себе под нос добавляю. — Мы бы не застряли здесь и ели этот черствый хлеб, если бы ты выполнил свою роль во время шествия.
— Сколько раз я должен тебе говорить? Я попытался подвести тележку к кондитерской, но улицы были непроходимы. Меня раздавили бы. Не я виноват, а твой неадекватный план.
Я начинаю спорить, но признание девушки насчет защиты вокруг города останавливает мой язык. Людовик может быть прав. От этой мысли меня мутит.
Бросив на него взгляд, я прохожу через комнату, ломаю хлеб пополам и передаю половину Мари. Обычно она шепчет в знак благодарности и тихонько грызет, но теперь она заливается слезами. Конечно.
— Где, черт возьми, Дегре? — кричу я. Я хочу свернуть ему шею за то, что он оставил меня заниматься моей родней в одиночку.
— Он ушел наверх, — лепечет Мари. — Сказал, ему нужно выпить.
— Как и всем нам, — ворчу я.
— Сколько еще мы будем есть эти огрызки? — продолжает она. — Когда мы уйдем отсюда? — она смотрит на меня мокрыми голубыми глазами, и я не могу терпеть слезы. Я забираю хлеб — она даже не возражает — и иду к Франсуазе и Анне. Те, к счастью, молчат. Им не хватает сил, чтобы сесть, но они улыбаются, когда я опускаюсь рядом с ними.
Они берут хлеб рьяно, и Анна запихивает весь кусок в рот. Она не успевает проглотить, ее тело содрогается, и крошки летят мне на колени. Она сжимается рядом с Франсуазой и пропадает под их мокрым бесцветным одеялом.
— Это возмутительно, — вопит Людовик. — Мы с Мари не можем быть без еды.
