— Должен, — бастард — видимо, Йоссе — отворачивается от дофина и ставит девочку на землю. Он поправляет ее платье и заправляет ее волосы цвета красного дерева за ухо, его пальцы удивительно нежно скользят по ее щеке.
— Это еще один из обреченных и безрассудных планов, — говорит Людовик опасным голосом. — И я этого не допущу.
Йоссе приближается к нему.
— У тебя есть предложение получше? Нам дать малышкам умереть? Или, может быть, тебе все равно, потому что мы бастарды?
Когда Людовик не отвечает, Мари выходит вперед, заламывая руки поверх покрытых грязью юбок.
— Конечно, мы не хотим, чтобы девочки умирали. Это просто… — она снова смотрит на меня и морщится.
Я поднимаю подбородок и сжимаю кулаки. Разве они не видят, что я пытаюсь помочь?
«Ты не всегда помогала».
Осознание этого заставляет меня отступить на шаг, и я внезапно не могу смотреть им в глаза. Людовик XIV был не просто королем. Он был их отцом.
И я убила его.
Не намеренно. Я не могла знать. Я вонзаю ногти в ладони, чтобы отогнать его раздувшееся лицо. А потом выдыхаю и киваю на принцессу без сознания.
— Нужно спешить…
Мари закрывает глаза и прижимает пальцы к ладоням — идеальная аристократка — но как только я прохожу к девочке, она оббегает меня и закрывает своим тонким телом младшую сестру.
— Прошу, не навреди ей.
Мои брови приподнимаются в шоке. Полнокровная принцесса жертвует собой ради бастарда. Маргарита не сделала бы так ради меня, а наша кровь идентична.
— Хватит глупостей, — рявкаю я, чтобы скрыть потрясение и долю вины. — Если будете мне мешать, девочка умрет. Не я тут в опасности.
Уже нет.
Мари смотрит на меня, ее глаза, полные слез, разглядывают каждое мое движение. От этого моя кожа покалывает.
— Принеси факел и чашу, — говорю я, чтобы она перестала пялиться, словно я — не человек, а что-то другое. — Живо!
Прикрывая вопль ладонью, она спешит по комнате, приносит мне факел. Йоссе добывает чашу, и я быстро смешиваю пасту. Они явно лазали в моих припасах. Мне хватало трав на шесть доз, но теперь хватит только девочкам, может, еще на одну.
— Кинжал, — говорю я Йоссе властным тоном.
— Нет! — кричит Людовик. — Ей нельзя доверять оружие, — но Йоссе достает кинжал и протягивает рукоятью ко мне. Он держится за рукоять дольше, чем необходимо, его глаза предупреждающе светятся.
Я выдергиваю кинжал, злясь из-за его неуверенности, и тем более тем, как его беспокойство проникает в меня. Мои пальцы дрожат, когда я наношу мазь на живот девушки. Лезвие соскальзывает, когда я прижимаю кончик к ее телу. Я делала это только один раз. Что, если это было удачей? Состояние этих девочек ухудшалось неделями, а не минутами. Что делать, если уже слишком поздно? Что, если я убью ее?
«Однажды ты станешь великим алхимиком — даже лучше меня».
При первом виде крови Мари хныкает и крепко сжимает плечи маленькой девочки. Ботинки Йоссе упираются мне в спину. Даже Людовик замолкает и наклоняется вперед, чтобы посмотреть.
Я тяжело сглатываю и задерживаю дыхание, пока кровь смешивается с густой серой мазью. Когда кожа девочки становится менее бледной, я выдыхаю с облегчением. Я хочу прыгать, танцевать и кричать от радости, но держу голову.
— Плотно прижмите ее платье к ране и постоянно давите, — я показываю Мари, как это делать. — И приведите другую девочку.
Мой голос стал сильнее. Мои руки устойчивы.
Это то, кем я являюсь, для чего я рождена.
Я представляю, как отец обнимает меня и кружит по лаборатории, как когда-то давным-давно — когда я впервые правильно сварила снотворное. Слабое эхо его смеха грохочет в моих ушах, когда я повторяю процесс со старшей девочкой, Франсуазой. Но ее лечение оказывается намного сложнее. Она корчится и пинается так сильно, что Йоссе приходится прижимать ее плечи к полу. Я работаю как можно быстрее, и, как только кровь пущена и раны у обеих забинтованы, я опускаюсь на ледяной пол. Несмотря на лужи и зловоние, мне хочется прижаться пылающим лицом к холодному камню и спать несколько дней.
Мари прислоняется к стене и обмахивает румяные щеки, смотрит на меня то с восторгом, то с недоверием. Йоссе ходит по комнате, как лев, сторожащий своих львят. А Людовик мрачно сверлит Йоссе взглядом, ворча и ругаясь под нос. Я знаю эти сжатые зубы и оскал — ту же горечь я сто раз видела на своей сестре. Хотя я сомневаюсь, что эти двое дружат, чтобы это поведение было приемлемым. Хоть мы с сестрой ссоримся чаще, чем ладим, это все еще пропитано любовью. Я так думаю.
«Что ты сейчас делаешь, Марго?» — она переживает за меня? Умоляла матушку забрать меня отсюда? Или рада, что осталась единственной дочерью Ла Вуазен?
Йоссе устает расхаживать и садится рядом с девочками. Его верность поражает: то, как он поправляет свой плащ на их дрожащих телах и приглаживает их тусклые кудри, как нежность его лица смягчает острые скулы и поджатые губы. Я разглядываю тонкий слой щетины на его подбородке, и как темные волосы падают на его глаза. Он младше, чем я думала — может, на год-два старше меня — и красивый, пока не угрожает меня убить.
