— Не знаю, — признается она. — Но мы что-нибудь придумаем. И от тебя будет мало толку, если ты превратишь себя в мясной фарш. Я не могу смотреть на тебя…
— Не веди себя так, как будто тебе не все равно.
— Мне не все равно!
— Нет! Если бы ты обо мне переживала, ты бы уберегла их. Если бы ты знала меня, ты бы знала, что я с радостью умру, чтобы защитить их.
— Дело было не только в них, — голос Мирабель затихает, и она закрывает лицо руками. — Откуда мне было знать, что мама блефует? Она совершала такие ужасные вещи. Я просто пыталась…
— Ты приговорила моих сестер к смерти, — слова звучат тяжело. Горькая правда. Я ухожу в дальний конец камеры и падаю на грязную солому. Пахнет навозом и рвотой, и я задыхаюсь, поворачиваясь на бок.
Мирабель подползает ближе, прижимается лицом к решетке.
— Возможно, мы не сможем их спасти, но кто скажет, что Людовик этого не сделал? Он не сгорел. Возможно, он предусмотрительно спрятал их в другом месте.
Мой смех горький и резкий.
— Возможно, твоя мать попросит у меня прощения, освободит меня и назовет королем Франции.
Мирабель хмурится.
— Я серьезно.
— И я тоже! На самом деле, я бы сказал, что мой сценарий более вероятен.
— Почему ты так недооцениваешь Людовика?
— Потому что я его знаю.
— Да? — спрашивает она с нажимом. — Или ты придумал удобную личность для него? У тебя всегда есть козел отпущения?
Я поднимаюсь на локтях.
— Он придумал личность для меня!
— Ты не учитывал, что вы оба могли несправедливо относиться друг к другу? Как долго вы будете держаться за глупую детскую обиду? Если вы двое просто…
— Хватит! — я ударяю кулаком по прутьям, и удар сотрясает меня. Волоски на шее встают дыбом. — Тебе мало, что ты отправила моих сестер на плаху? Тебе нужно еще и быть заодно с Людовиком? Добивать меня на полу? Плюнуть на мой гниющий труп?
— Йоссе, я…
— Нет! Не бросайся извинениями и банальностями и не делай вид, что понимаешь мои детские обиды. Ты не видишь. Тебе плевать. Ты не верная. Спасение тебя из канализации было худшим решением, которое я когда-либо принимал. Если бы я позволил Дегре прикончить тебя, он был бы жив. Мои сестры были бы живы.
Мирабель съеживается. Она обнимает себя и моргает, глядя на меня сквозь слезы.
— Ты искренне веришь в это?
Я не обращаю внимания на крохотную боль в груди, отказываюсь поддаваться ее скорбному лицу и ядовитой логике. Я смотрю на нее с ледяным выражением лица.
— Я не верю в это, я это знаю.
Она сжимает губы, но ее плечи дрожат.
— Тогда я полагаю, что мне больше нечего сказать.
— Видимо, так.
Я отворачиваюсь и смотрю на темницу. Грязное место с низким потолком. Стена напротив увешана цепями, а камни покрыты гадким черным пятном. Мы с Мирабель далеко не единственные заключенные. Каждая камера занята, и там не что иное, как комки кожи, костей и пустые глаза. Мужчина с другой стороны от меня царапает прутья в медленно, повторяя движения, кончики его пальцев кровоточат. А старик напротив меня лежит лицом вверх на земле, плача с именем Жанна. И где-то в конце женщина хихикает, как шут.
Но ни один из них не раздражает так, как Мирабель. Она тихо плачет, кажется, вечность, и звук хуже, чем визг убиваемых свиней. Как гвозди в барабанные перепонки. Она не имеет права так плакать. Вести себя так, будто она умирает от душевной боли, хотя могла это предотвратить. Все, что ей нужно было сделать, это держать язык за зубами и позволить мне умереть. Я стискиваю зубы и зажимаю уши руками, но ее хныканье все еще просачивается сквозь щели. Поэтому я поднимаюсь на ноги и продолжаю корчиться и биться о прутья. Все что угодно, чтобы ее заглушить.
Часы спустя, когда мы оба рухнули на землю и сидим в утомленной тишине, она шепчет:
— Прости, Йоссе. Мне очень жаль.
Я не отвечаю. Этого «прости» мало.
25
МИРАБЕЛЬ
Я то засыпаю, то просыпаюсь. Тонкое платье прилипает к коже, мокрое от пота, слез и всех ужасов, которые плавают в лужах на полу. Мои глаза чешутся, опухшие, голова раскалывается. Может, меня и не пытали, как Йоссе, но я так переполнена горем, что у меня нет сил затащить себя в чашу с неопознанной жижей, которую подвигают в мою камеру. Когда я вижу, как червяки движутся в гнилой пище, у меня пропадает аппетит.
Я закрываю глаза и качаюсь вперед и назад, рыдая, пока во мне не остается ни капли воды. Затем я давлюсь тихими слезами, когда ужасные моменты в лаборатории снова и снова крутятся в голове.
Как я могла так легко поверить?
Я не виню Йоссе в том, что он меня ненавидит.
Я ненавижу себя.
