Невозможно сказать, сколько времени прошло. Единственное окно, высоко на стене, не шире моей руки, а тусклый луч света, пробивающийся сквозь тьму, представляет собой вечный оттенок серого. Время от времени я позволяю себе взглянуть на Йоссе, и каждый раз я жалею, что сделала это. Его пятнистая кожа пульсирует болезненным сиянием дезинтегратора, и он настолько слаб, что с трудом удерживается в вертикальном положении, но продолжает бросаться на решетку. Кровь льется из ран на его лице, руках и спине, но тусклый, пустой взгляд его глаз раздирает душу. Как будто он выпил Яд Змеи. Словно спасая его, я нанесла последний смертельный удар.
«Я не хотела предавать твоих сестер», — беззвучно кричу я. Он должен это знать. У меня не было выбора! На карту было поставлено слишком много жизней.
Или я думала, что они поставлены на карту.
Через несколько часов, а может быть, и дней, к нему подходит страж и опрокидывает ведро с водой на спящую фигуру Йоссе. Йоссе вскакивает, задыхаясь и кашляя, а страж смеется.
— Просыпайтесь, просыпайтесь,
Он открывает наши камеры, и служанки матери приносят бруски бергамотового мыла и груды хорошей одежды. Йоссе бьет их по рукам и кричит:
— Зачем беспокоиться? Разве палачу не все равно, как я выгляжу?
Но я знаю причину. По этой же причине мы хотели, чтобы Людовик выглядел презентабельно, спасая урожай. Мать хочет, чтобы люди узнали нас. Она хочет, чтобы они знали, что даже ее дочь или сын короля не могут бросить вызов Теневому Обществу.
Горничные вытирают мое лицо, пока оно не начинает болеть так же, как мое разбитое сердце, и наносят макияж под стать маме, превращая мои глаза во впадины. Затем они втискивают меня в откровенное платье из бледно-лилового атласа, которое, как я подозреваю, будет соответствовать платью Маргариты. Когда они заканчивают, я выгляжу ужаснее, чем когда-либо в канализации.
Ла Ви больше нет. Мирабель мертва. Остается только
Страж, который нас «купал», возвращается с несколькими товарищами в масках, и они застегивают кандалы на наших запястьях и лодыжках. Холодный металл вонзается в мою кожу, когда они выводят нас из темницы — сначала Йоссе, потом меня. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он отказывается поднимать глаза от своих нелепых туфель на каблуке. Они белоснежные, с синими лентами — что-то подходящее для Людовика, а не для бастарда с кухни. Весь наряд Йоссе такой же безвкусный и унизительный, как и мой: роскошный парчовый дублет синего цвета с красной тесьмой и миниатюрными пуговицами в виде геральдической лилии на манжетах. Королевский герб вышит золотом по всей его спине.
Его сразу узнают.
На секунду я задаюсь вопросом, не беспокоит ли его публичное признание в смерти больше, чем в жизни.
Когда мы выходим во двор, солнечный свет режет глаза. Я прищуриваюсь, но это все равно, что смотреть в сердце огня. Я почти испытываю облегчение, когда они заталкивают нас в затхлый мрак ожидающего тюремной кареты. Он тоже наряжен по такому случаю — украшен изумрудно-сливовыми шторами и знаменем с двуглавым орлом матери — чтобы мы точно привлекали как можно больше внимания, пока едем по городу.
Стражи толкают меня на скамейку у одной из стен, и Йоссе падает на скамейку напротив. Он по-прежнему не смотрит на меня, хотя наши колени практически соприкасаются. Я выдавливаю кашель, но он продолжает игнорировать меня.
«Ты хочешь отправиться на нашу смерть так? Без слов?».
Прекрасные черные экипажи с матерью, Лесажем и Маргаритой отправляются под звуки труб и фанфар, и наша повозка грохочет за ними. Это пугающе напоминает поездку в Версаль в момент зарождения этого безумия: вот я подпрыгиваю на неровной дороге и смотрю в окно, беспокоясь о том, куда мы направляемся. У меня все сжимается в животе, когда лошади переходят Пон-Нёф и везут нас в дальний конец острова Сите, где двойные шпили Нотр-Дама исчезают в облаках, как лестницы в небеса. Собор хмурится при нашем приближении — изящные аркбутаны опускаются, как брови; окно-роза сжимается, как губы. Как будто чувствует грядущие ужасы.
Мы въезжаем во двор через западные ворота, и наша повозка медленно ползет, пока мы пробираемся сквозь толпу. Злодеи из Общества кишат вокруг нас, как собаки, дерущиеся из-за куска мяса. Куда ни посмотри — бархатные маски и яркие накидки. Они радуются, кричат и стучат по бокам кареты. Призывая к нашей казни.
Я сжимаю скамью и медленно выдыхаю, но стены давят на меня. Крики становятся громче. Я не могу поднять руки, чтобы закрыть уши, поэтому складываюсь пополам и зарываюсь лицом в юбку. Когда мы с грохотом останавливаемся, я совершаю ошибку, поднимая взгляд. Под архивольтом собора находится наспех построенный эшафот с котлом измененного Яда Змеи. Мои руки начинают дрожать. Я не могу отвести глаз от коварных завитков сапфирового дыма, поднимающихся в воздух.
