– Зачем ты ездишь на эти конференции?
– Я участник, и я профессор, а это значит, что я должен встречаться с другими образованными идиотами и принимать резолюции, которые никто не читает. Если я не буду ездить, деканат посчитает, что я не вношу вклад в академическую науку.
Она наполнила стаканы.
– Ты очень нервничаешь, Томас.
– Я знаю. Это была очень тяжелая неделя. Я содрогаюсь при мысли о кучке неандертальцев, переписывающих конституцию. Мы будем жить в полицейском государстве через десять лет. Я ничего не могу поделать с этим, поэтому я, вероятно, запью.
Дарби медленно потягивала вино и наблюдала за ним.
– Я начинаю пьянеть, – сказала она.
– С тобой всегда так. Полтора стакана – и ты начинаешь пасовать. Была бы ты ирландкой, смогла бы пить всю ночь.
– Мой отец был наполовину шотландец.
– Это не совсем то.
Каллаган скрестил ноги на кофейном столике и расслабился. Он нежно гладил ее лодыжки.
– Можно, я покрашу твои ногти?
Она ничего не ответила. Он фетишизировал пальцы ее ног и не меньше двух раз в месяц настаивал, чтобы она позволяла делать ей педикюр ярко-красным лаком. Они видели это в фильме «Булл Дарем», и, хотя он не был таким изящным и трезвым, как Кевин Костнер, ей стала нравиться интимность этого момента.
– Пальчиков сегодня не будет?
– Может быть, позднее. Ты выглядишь таким уставшим.
– Я отдыхаю, весь переполненный, однако, мужской силой, и ты не отделаешься от меня под предлогом того, что я выгляжу усталым.
– Выпей еще вина.
Каллаган выпил и глубже погрузился в диван.
– Итак, мисс Шоу, кто сделал это?
– Профессионалы. Разве ты не читал газет?
– Да, конечно. Но кто стоит за профессиональными убийцами?
– Я не знаю. После случившегося прошлой ночью все сходятся во мнении, что это «Подпольная армия».
– Но ты в этом не убеждена.
– Да. Арестов не было. Я не убеждена.
– И у тебя есть некий таинственный подозреваемый, неизвестный остальному миру.
– У меня был один подозреваемый. Но сейчас у меня уже нет прежней уверенности. Я потратила три дня, отслеживая его, я даже свела все воедино на моем маленьком компьютере и распечатала тоненький предварительный проект краткого изложения дела, но потом все сбросила.
Каллаган уставился на нее:
– Ты хочешь сказать, что пропускала занятия, игнорировала меня, работала круглые сутки, изображая Шерлока Холмса, а теперь все выбросила?
– Оно там, на столе.
– Я не могу поверить в это. Пока я дулся в одиночестве всю неделю, мне казалось, что терплю все это ради стоящего дела. Я знал, что страдаю на благо моей страны, потому что ты в конце концов разгрызешь этот крепкий орешек и сообщишь мне сегодня вечером или на крайний случай завтра, кто сделал это.
– Это невозможно выяснить, по крайней мере юридическим путем. Нет никакого сходства и каких-либо общих следов в этих убийствах. Я чуть не сожгла компьютер в юридической школе.
– Ха! Я говорил тебе об этом. Ты забыла, милая, что я гений конституционного права и я с самого начала знал, что Розенберг и Джейнсен не имели ничего общего, кроме черных мантий и угроз. Нацисты, арийцы, или клановцы, или мафия, или какая-то другая группа убили их потому, что Розенберг – это был Розенберг, а Джейнсен был просто легкой добычей и в некотором смысле смущал их своим поведением.
– Так что же ты не позвонишь в ФБР и не поделишься с ними своим открытием? Я уверена, что они сидят и ждут на телефоне.
– Не сердись. Извини меня. Пожалуйста, прости.
– Ты осел, Томас.
– Да, но ты же любишь меня?
– Я не знаю.
– Мы уже можем лечь в постель? Ты обещала.
– Посмотрим.
Каллаган поставил свой стакан на стол и набросился на нее.
– Хорошо, детка. Я прочту твое изложение дела. А затем мы поговорим об этом. Но сейчас я плохо соображаю, и так будет до тех пор, пока ты не возьмешь мою слабую и трепетную руку в свою и не отведешь меня в свою постель.
– Забудь об этом изложении.
– К черту его, Дарби, пожалуйста.
Она обняла его за шею и притянула к себе. Они слились в долгом и крепком, почти неистовом поцелуе.
Полицейский нажал на кнопку рядом с именем Грэя Грантэма и не отпускал ее двадцать секунд. Затем сделал короткую паузу. Затем еще двадцать секунд. Пауза. Двадцать секунд. Пауза. Двадцать секунд. Ему было смешно, потому что Грантэм был совой и спал, вероятно, не больше трех или четырех часов, а тут этот бесконечный звонок, эхом отдающийся в его прихожей. Он нажал опять и посмотрел на свою патрульную машину, в нарушение правил оставленную на тротуаре под уличным фонарем. Воскресный день только начинался, и улица была пуста. Двадцать секунд. Пауза. Двадцать секунд.
В переговорном устройстве раздался хриплый голос:
– Кто там?
– Полиция! – ответил коп, который был негром и ради смеха подчеркивал это своим произношением.
– Что вам надо? – требовательно спросил Грантэм.
– Может быть, у меня ордер. – Коп едва сдерживал смех.
Голос у Грантэма смягчился и зазвучал почти жалобно.
– Это Клив?
– Да.
– Который час, Клив?
– Почти пять тридцать.
– Должно быть, что-нибудь горяченькое?
– Не знаю. Сержант не сказал. Он велел только разбудить тебя, потому что хочет поговорить.
