Около полудня к Агентству подкатила навороченная «Нива» Обнорского. Шеф был не в настроении. Буркнул мне на ходу «зайди» и потащился в кабинет со своей неизменной, чем-то до отказа забитой черной кожаной сумкой.
— Глеб, бандиты оставили нас в покое, — начал Андрей без предисловия, — мне на трубу — эти пидоры как-то номер прознали — позвонил небритый уебок Чирков и начал извиняться.
Ошиблись, мол, насчет вас. Короче, я его послал…
— Андрей, ты, кстати, не в курсе, повязали ли рубоповцы «нежную парочку»?
Я никак не могу дозвониться до Резакова. — Я снял очки и стал протирать стекла салфеткой. — Куда они все пропали?
— Мудаки они, — презрительно процедил шеф, сдирая целлофан с пачки «Кэмела», — не успели. Очаковский скрылся, кто-то наверняка предупредил. Думаю, что дамочка вместе с ним. Надо будет коллеге Тингсону в Стокгольм позвонить, адресок-то стервы мы знаем. Пусть там полиция с Интерполом пошустрят… Да, «афганца» продолжают искать, но вряд ли найдут. Козлы, одним словом. Ни хуя не умеют грамотно работать. — Обнорский пощелкал зажигалкой, прикурил, выпустил сизое облачко дыма. — До соплей обидно. Мы им выложили все на блюдечке, а они… Ладно, хер с ними. Что у нас там по плану, Глеб?
…Через месяц шведский журналист Тингсон, друг Обнорского и соавтор его книги «Криминальная Россия», сообщил нам, что в Стокгольме, в доме 21 по улице Тегнергатан, полиция обнаружила труп молодой женщины, убитой с особой жестокостью ножом. Убитая была идентифицирована как владелица дома Татьяна Сбитнева. Полиция продолжает розыск преступника…
— Кажется, Модестов, ты скоро станешь папой…
Отреагировать на заявление Нонны подобающим образом я не смог — дело было в конторе, и жарить рекламную рыбку на чудесном масле никак не выходило. Нежно приобняв супружницу, я попросту наслаждался маршем Мендельсона в исполнении внутреннего оркестра. Блаженство, правда, прерывала одна гаденькая мыслишка: «Как? Эта маленькая штучка не защитила нас обоих?»
Размышления об интимных подробностях контрацепции были вызваны вовсе не досадой на «залетевшую» подругу жизни. Наоборот, как только мы с Нонкой, что называется, сошлись, я тут же потребовал наследника. А она не хотела! В смысле, ребенка, а не процесса.
С процессом все было в полном порядке.
«Ты что, Мишка, смерти моей желаешь? Как личности, я имею в виду. Творческой единицы славного Агентства», — таким высоким слогом объясняла она свое нежелание выбывать из колеи жизни с пузом и последующими прелестями ухода за младенцем. Со всеми вытекающими отсюда мерами. И как же тогда прикажете объяснять эту нечаянную радость? Непорочным, прости Господи, зачатием?
— Модестов, ты все не правильно понял. И не приставай ко мне на работе, а слушай сюда.
— Как не правильно? Не хочешь ли ты сказать, что отцовство отменяется?
— Ни в коем случае! Оно наступит прямо завтра.
Тут мои объятия ослабли, все, что во мне пело, играло и вздымалось, умолкло и опало. Я уже ничего не понимал и готов был услышать от Нонны самые фантастические объяснения. И я их услышал.
— Малышка уже родилась, и завтра мы пойдем ее удочерять. Вот и все.
— Все? А может, я не хочу никакой чужой девочки? Я вообще, может быть, мальчика хочу!
— Не кипятись, Модестов, захочешь.
Мальчик у меня и без тебя есть, а видел бы ты, какая она прелестная!
— А, ты-то где ее увидела, подкинули, что ли, младенчика прямо под дверь Агентства?
— Ой, как смешно! А если и подкинули? Все равно тебе не отвертеться, Модестов, ни за что.
