Девушки перестали нас стесняться и начали ходить в парилку вместе с нами.
Это произошло с подачи Горностаевой, которая заявила, что раздельное мытье придумали мужчины, чтобы дискриминировать женщин. Ошалевший от всего этого, абсолютно трезвый Спозаранник спрятался в сарайчике Кузьмича. Ему было скучно и одиноко. Я заглянул туда и увидел, что под потолком на ниточке висят какие-то сушеные ягодки. Спозаранник одну попробовал — видимо, ему понравилось, потому что он съел еще несколько пригоршней.
В два часа ночи все стали друг другу близкими и родными. Шаховский обещал жениться (на ком из присутствующих девушек — я так и не понял). Невеста мэра сидела у меня на коленях, из одежды на ней были только серьги.
Вдруг появился Спозаранник. Он внимательно на нас посмотрел и неожиданно сказал:
— Лошади где?
— Что? — не поняли мы.
— А! — и он вдруг дико закричал.
Его вопль был похож на крик слона-самца, у которого из-под носа увели самку. Мы такого от него не ожидали. Потом он пытался прокатиться на кабанчике Кузьмича, хватал девушек за попы и требовал, чтобы его называли «ваше превосходительство». Потом заработал затрещину от Горностаевой за то, что пытался схватить ее за грудь, упал и уснул.
Никто из нас ничего не понимал, так как он ничего не пил. Откуда такое? Кузьмич сходил в сарайчик и, вернувшись, сказал:
— Он ягод нажрался, из которых я мазь от радикулита делаю. Это глюки были.
Под утро почти все легли спать. Я с невестой мэра, которая по секрету рассказала, что она никакая не невеста, а Шаховский — с двумя девочками из прислуги. Причем устроились они прямо в бане.
И только Горностаева и Кузьмич всю ночь не спали. Они взяли охотничье ружье и устроили соревнование по стрельбе. Так мы и спали под грохот канонады.
А на следующий день мы покинули гостеприимную Сибирь.
В самолете Спозаранник решил устроить ревизию содержимого своего «дипломата». Он долго перекладывал из папочки в папочку всякие бумажки, а потом вдруг уставился на одну из них и несколько раз перечитал. Вид у него был при этом довольно обескураженный.
— Послушайте, братцы, помните, я сжег каширинскую объяснительную?
— А что? — сразу заволновался я.
— Ничего. Я порвал ее на мелкие кусочки и сжег в пепельнице.
— Ну!
— "Что, ну? Вот она, целая и невредимая.
— Как это? — удивился и я, а потом потребовал повторного уничтожения.
— В самолете жечь нельзя, а дома ее сожгу, — сказал Глеб.
— Нет уж, — ты дай ее мне, я ее лучше сам уничтожу, а то у тебя плохо получается.
Я забрал у него бумагу и положил к себе в карман. Спозаранник же надолго задумался, глядя в иллюминатор. Потом повернулся ко мне и с сияющим видом заявил:
— Я все понял! Это не я с ума сошел.
Все объясняется очень просто. Я что-то порвал и сжег. Правильно? И это была не объяснительная, а другая бумага! Та, которую мы не могли найти!
— Командировочное удостоверение! — догадался я.
Скоро самолет начал снижаться, и мы сели на родную землю.
Мы опять не разбились.
Помню, как в свете уличного фонаря светилось голое плечо судебного пристава Аникеевой. Ничего плечо — с родинкой и трогательными складочками, намятыми подушкой. Я отвел взгляд и почувствовал нежность. Я ее всегда чувствую, когда вижу свою стену над кроватью.
Одни грамоты чего стоят — тут и «За активную общественную работу…», и «Победителю социалистического соревнования», и "За первое место в «Зарнице», и самая драгоценная: «За второе место среди юношей в Мемориале по настольному теннису им. М.Ю.Лермонтова, г. Пятигорск».
Не меньшую нежность вызывают фотографии. Бодрый пионер Скрипка с огромными пачками макулатуры; веселый стройотрядовец Скрипка с лопатой в руках; мужественный ефрейтор Скрипка в почетном карауле у знамени части; задумчивый бородатый Скрипка за письменным столом; и, наконец, солидный Скрипка в костюме, запечатленный в гневном жесте — он указывает курящим в коридоре журналистам на плакат, гласящий: «Здесь не курят! Совсем!!!».
