Тем временем танец приближался к апофеозу, мужчины, словно потеряв рассудок, пресмыкались, пытаясь дотронуться до ног танцора. Наконец на последних визгливых нотах сатанинской флейты Кобылко протянул вперед обнаженную ногу с накрашенными ногтями и коснулся груди одного из поклонников — потного толстяка с золотыми перстнями на пальцах-сардельках. Толстяк взвыл от восторга, поцеловал пальцы, подхватил танцора и под завистливыми взглядами увлек его в темный проем двери, за которым, видимо, находился тайный проход в номера.
Сыщики тихо отошли в сторонку и встали у стены, подальше от криков и музыки. Вид у них был озадаченный.
— Ну теперь, по крайней мере, нам понятно, откуда у него деньги, — заметил Муромцев, делая глоток подвыдохшегося шампанского. — Думаю, теперь вопрос с Яковом Кобылко можно считать закрытым. То, чем он занимается, безусловно, в высшей степени возмутительно. Но это скорее преступление против морали, оно не подпадает под нашу юрисдикцию. Нам следует скорее вернуться к нашим делам — уголовным. Госпожа Ансельм? Вы в порядке?
Лилия молчала, закусив тонкую губу. Ей явно было не по себе, взгляд рассеянно блуждал, а кожа стала бледнее, чем костюм Коломбины.
— Роман Мирославович, — вымолвила она наконец напряженным голосом. — Мне необходимо вам кое-что рассказать. Кажется, я нашла ключ к разгадке.
Тишина повисла над столом, перемежаясь слоями с табачным дымом. Эту вязкую паузу всколыхнуло дыхание Лилии Ансельм, до той поры сидевшей прямо и молчаливо. Ее и без того бледное лицо сейчас отливало серым — словно за столом сидел не человек, а мраморная статуя.
— Вы часто спрашивали меня, господа, — неокрепший голос споткнулся на первой фразе, но постепенно обрел силу, — о моей… травме. Она жгла и томила меня изнутри, и я не видела никакого средства и никакой надежды исцелиться. По сей день она не дает мне покоя, и, полагаю, этого никогда уже не случится, но сейчас я вижу, что мой рассказ поможет пролить свет на преступление, что поставило вас в тупик.
Произнося это, Лилия преображалась — бледность исподволь уступала место пламени затаенной ярости. Ее слова проникали в сердца слушателей, словно нож, и по мере своего рассказа она вонзала этот нож все глубже.
