— Что ты, папочка! — сказала я. — Извини, пожалуйста, может, это звучит непочтительно, но вынуждена возвратить тебе вопрос насчет белены. Мне ведь исполняется всего шестнадцать! Как можно помышлять о таком? О таком подарке для совсем еще маленькой девочки, в сущности…
— Что же тебе тогда подарить? — спросил папа.
— Как всегда, какой-нибудь сюрприз!
— Ну, сюрприз и так будет. Тем более что сюрпризы все известные: записная книжечка в золотом переплете или камея, окруженная бриллиантиками. Скучно, дочь.
— Подари мне тогда-а-а-а, — сказала я, — подари мне тогда-а, — сказала я еще раз, — а подари мне, дорогой папочка, подари мне вот что. Подари мне любимую дедушкину картину под названием «Иаиль» кисти великолепной, обожаемой мною Артемизии Джентилески.
Папа привстал с дивана, поклонился и сказал:
— Она твоя.
— Спасибо, папочка! — воскликнула я. — Можно я тебя поцелую уже безо всякой белены?
Папа, спрятав руки за спину, наклонился ко мне, вытянув шею. Я чмокнула его в обе щеки.
— Но тут вот какая штука, — сказал папа. — Она твоя. Я могу сегодня же вызвать господина Фишера, и мы оформим дарственную запись.
— Фу, какие мелочи, — сказала я.
— Как тебе сказать, — возразил папа. — А вдруг я завтра сойду с ума и женюсь? И молодая жена скажет: «Отдавать такую картину? Ни за что!» Шучу, конечно. Жениться не смогу, как-то не собрался написать прошение о разводе его святейшеству Пию Х. Да и откажет наверняка! Но сойти с ума — это пожалуйста. Безумие тем и опасно, что выскакивает из-за угла, вдруг, внезапно…
— Как террорист перед автомобилем наследника престола?
— Я не о том! — отмахнулся папа. — Тут вот какая штука. Подарок ведь нужно подарить! То есть вручить. Значит, сейчас нужно быстро послать кого-нибудь в имение, чтоб там сколотили деревянный ящик, уложили эту картину, бережно, в ремнях и стружках и быстро-быстро доставили сюда.
— Ой, нет, нет, нет, — закричала я. — Она такая большая, у нее такая большая рама, лепная и хрупкая. Я боюсь. Не надо.
— Но как тогда вручать подарок? — пожал плечами папа. — Подарок любимой дочери от отца в день совершеннолетия. Смешно будет дарить тебе дарственную запись. Ведь правильно?
— Ничего! — засмеялась я. — Надеюсь, что эта картина не отменяет камею с бриллиантами или записную книжку в золотом переплете?
— Ах ты какая! — сказал папа. — Нет, не отменяет.
Я почти совсем искренне захлопала в ладоши.
— Тогда пусть это будет камея, — сказала я. — Итальянская. Двухцветная, хорошо? Но пусть она утром окажется на тумбочке у моей кровати. Не будешь же ты вручать мне подарок при гостях? Это как-то слишком по-мещански. Это для небогатых купцов. Но, впрочем, неважно. Как тебе будет приятнее. Надо быть выше сословных предрассудков.
— Нет, нет, нет! — сказал папа. — Это твой день. Пусть в этот день все будет по-твоему.
— Отлично! — закричала я. — Отлично! Но раз это мой день… Это мой день?
— Твой, твой!
— Тогда, папочка, скажи мне вот какую очень важную вещь. У тебя есть кого послать в имение?
— Ну да, — сказал папа. — Хоть нашего кучера, хоть Игнатия. Хоть курьера наймем. Что-нибудь придумаем. А что такое?
— Отлично! — сказала я. — Ты обещаешь, что сделаешь мне подарок, о котором я попрошу. Совсем маленький и почти бесплатный. Но мне очень хочется. Обещай, папочка! Обещай!
— Обещаю, — сказал папа.
— Нет, — потребовала я. — Слово дай!
— Даю слово, — сказал папа.
— Дай слово чести!
— Даю, — сказал папа.
— Ну разве так дают? — не отставала я. — Дай как следует. Скажи: «Я, Славомир-Рихард Тальницки, клянусь своей дворянской честью, что исполню просьбу своей дочери». Повторяй за мной, — папа повторял за мной. — И не забудь: «В день ее шестнадцатилетия».
— В день ее шестнадцатилетия! — сказал папа и засмеялся: — Я сейчас лопну от нетерпения. Я просто умру от любопытства. Ну, что тебе еще привезти из имения?
— Грету! — сказала я.
— Что? — не понял папа.
— Не что, а кого, — сказала я. — У нас на кухне служит такая Грета Мюллер с золотыми волосами. Привези мне ее на день рождения.
— Зачем? — спросил папа.
— Ты обещал, — сказала я. — Ты поклялся. Дал слово чести.
Папа пожал плечами, взял самопишущее перо и сказал:
— Ну-ка, как ее зовут?
— Грета Мюллер, — повторила я.
— Отлично, — сказал папа.
Взял пригласительный билет, который он терзал и трепал в течение всего этого разговора, внимательно рассмотрел его, но этот экземпляр, наверное, показался ему помятым. Он достал из шкафа новый, присел за стол и каллиграфически вписал туда имя нашей златовласой кухарки. Которая спала на моей постели и уронила свой волос. Которую я заставила показать мне, как это бывает у взрослых людей. Что и было запечатлено на маминой акварели. Помните эту ужасную картинку?
Потом он положил пригласительный билет в конверт, красивый и тоже бежевый, с тисненым гербом, и написал сверху: «Высокоуважаемой госпоже Грете Мюллер», — встал, позвал Генриха и велел ему позвать Игнатия и дать ему соответствующее поручение.
