— Убедительно, — сказала я. — Даже очень убедительно. А вдруг вы врете, госпожа Антонеску? Что тогда?
— Тогда я могу только тебя пожалеть, — сказала она. — Если ты не способна поверить честному слову, мне тебя жалко. Да и себя мне тоже жалко. Сколько лет я с тобой занималась, а все на ветер.
Я замолчала.
Не то чтобы я не верила госпоже Антонеску.
Действительно, история ее брака, которую она несколькими штрихами набросала предо мной, казалась мне вполне убедительной. И история с моим отцом у дверей ее комнаты тоже была вполне вероподобна. Я же теперь не помню в деталях наш с папой ночной скандал. То есть, кажется, он и вправду был не ночной, а то, что я вспоминала, могло быть на самом деле совсем не так, а именно так, как говорила госпожа Антонеску. Но как-то слишком гладко у нее получалось.
Конечно, для приличия мне надо было помолчать еще немножко, вздохнуть и сказать: «Извините меня, пожалуйста, госпожа Антонеску. Простите меня. Я вам верю целиком и полностью. Это во мне просто злое детство играет, поэтому я говорю вам такие несправедливые, такие обидные и неправильные слова. Простите».
Но я ничего не могла с собой поделать. Да, конечно, я смешно ошиблась с возрастом ее ребенка, если считать моего папу его отцом. Но не в том дело. Я не знала, был ли этот ребенок на самом деле. И был ли на самом деле у нее этот престарелый и подловатый в смысле завещания муж. А что касается папы, то я просто-таки как будто глазами видела, как он проскальзывает к ней в комнату…
Тут я вспомнила про папиного камердинера Генриха, как я убеждена была в том, что он-то и есть любовник госпожи Антонеску, хотя насчет этого у меня не было ну совсем никаких доказательств, кроме чего-то вычитанного в старых романах. И у меня в голове все совершенно запуталось, но внутри этой путаницы все сильнее и сильнее прорастало убеждение, что она врет. Тоже врет. Врет, как все вокруг, днем и ночью, сами себе и друг другу. Я ничего не могла с собой поделать.
Поэтому я вздохнула, сглотнула слюну и сказала:
— Простите, пожалуйста, госпожа Антонеску. Я вам верю. Я просто злючка и фантазерка. А вам я верю абсолютно. Совершенно. Целиком и полностью. Вы меня прощаете?
— Конечно, — сказала госпожа Антонеску. — Какие странные слова. Ни в чем ты передо мной не виновата. Я рада, что ты мне веришь.
Но по ее прохладному, чуть сладковатому голосу я почувствовала, что она мне не верит ни на грош. Что она не верит моим словам о том, что я ей верю. Что она понимает, что я притворяюсь.
— Ну а с Генрихом-то у вас что-нибудь было? — закричала я. — С папиным камердинером?
— Тебе очень хочется, чтобы меж нами что-нибудь было? — спросила госпожа Антонеску.
— Мне хочется правду, — сказала я.
— Я уже устала от этого разговора, — сказала госпожа Антонеску. — Я отвыкла от твоей трескотни, ты ведь была ужасная болтушка, не заткнуть, не остановить, и мне это очень нравилось, но вот теперь я отвыкла и уже устала. Но если тебе так будет спокойнее, тогда да. Да, было.
— Точно? — спросила я.
— Точно, — кивнула госпожа Антонеску. — Гувернантка всегда спит с камердинером.
— И что, вот так вот все годы, которые вы у нас служили?
— Ну да, разумеется, — сказала она.
— А потом? А потом вы встречались? Хотя бы вот в эти зимние месяцы, когда вы у нас уже не служили, а мы вместе с Генрихом приезжали в Штефанбург?
— Нет, разумеется, — сказала она.
— Но почему же разумеется?
— Я же тебе сказала, — госпожа Антонеску даже вытянула вперед левую руку, сделала этакий убеждающий учительский жест, — я же тебе сказала:
Она явно надо мной издевалась. Но я тоже устала.
— Хорошо, понятно, госпожа Антонеску, — сказала я. — Спасибо вам большое. Вот я все узнала, и мне станет спокойней жить. Но я, собственно, не за этим приехала. Тридцатого мая у меня день рождения. — Я достала из сумочки конверт и протянула ей. — Честь имею вас пригласить.
Госпожа Антонеску поблагодарила меня, пообещала, что непременно придет, и потом спросила, как я до нее доехала. Я показала на извозчика, который виднелся сквозь витрину. Госпожа Антонеску сказала, что буквально в ста шагах от нее станция метрополитена. Я сказала, что на метрополитене ездила только один раз в жизни, и она должна это помнить. Она меня, если можно так выразиться, прокатила на метрополитене, и мне ужасно не понравилось. Госпожа Антонеску спросила, почему я не пользуюсь таксомотором, если мне так не нравится подземный поезд. Я пожала плечами.
Действительно, в Штефанбурге с каждым годом таксомоторов становилось все больше, но извозчики все равно не сдавались. Таксомоторы мне тоже не нравились. В них было не так мягко и удобно. Они тряслись, воняли бензином и горячим машинным маслом. Хотя, конечно, через некоторое время извозчики совсем исчезнут. Но пока еще можно побаловаться.
Мы попрощались с госпожой Антонеску, обнялись еще раз.
