— «Конь леченый, вор прощеный, еврей крещеный — одна цена!» — и добавила: — Извините, но это Чехов. Русский писатель. Мы его читаем с моим учителем из России. Зовут Яков Маркович. Еврей, и при этом ни капельки не крещеный. То есть правильный еврей. То есть не совсем. Расстался с еврейской верой, теперь безбожник. То есть революционер. Делает все, чтобы этот русский карнавал поскорее кончился. И что вам так дался наш карнавал?
— Есть чувства, — сказал Фишер, — которые не объяснишь и объяснять не надо. Любовь, например. К женщине. Или к империи. Но эти чувства есть. Вот вам, наверное, непонятно, за что какой-нибудь Ганс любит какую-нибудь Луизу, что он в ней нашел, почему он улыбается при виде нее, почему он живет с ней, делает с ней детей, тревожится о ее здоровье, а когда она умирает, кричит «не бросай меня, я пропаду без тебя!». Если вам это все непонятно, то это не значит, что этого нет. Наш карнавал прекрасен тем, что он вот такой, какой он есть. Пышный, нелепый, красивый и бесконечно родной. Я не хочу, чтобы он заканчивался. Тем более чтоб его кто-то чужой закрывал. Учтите! — сказал он, раскрывая портфель и доставая оттуда толстый конверт. — Учтите, Адальберта, в данном случае я действую от себя лично. Да, у меня есть жетон. Да, я агент тайной полиции. Но в данном случае я действую как независимый адвокат, что и является моим, так сказать, легальным прикрытием. Поэтому знайте, что я очень сильно рискую. За мной не стоят шеренги людей в мундирах и касках, с карабинами наперевес, а также тучи чиновников и агентов. Я совсем один.
— Вам скучно одному! — расхохоталась я. — Вы хотите, чтобы мы были вдвоем?
Он осторожно посмотрел на меня:
— Не смею вам это предложить.
— Правильно не смеете, — сказала я. — Считайте, что я уже отказалась. Отдаться — может быть, со временем. А ввязываться в эти дела — ни-ни. Папа заругает.
— Так, — сказал он и достал из конверта кучу фотографических карточек и разложил их на столе лицом книзу.
— Что такое? — спросила я.
— Пусть это будет игра! — улыбнулся он. — Своего рода лото! Не воспринимайте то, о чем я говорил, слишком серьезно. Вы, наверное, решили, что я заговорщик, революционер? Наоборот. Но, может быть, вы и правы. Революционер наоборот… Вы любите кайзера?
— Обожаю! — сказала я.
— Не издевайтесь, — сказал он.
— Почему это я должна издеваться? Господь с вами. Я верноподданная кайзера. Верноподданная нашей великой империи. Кроме того, я аристократка. Древней крови. Я, разумеется, очень уважаю и да, можно сказать, в каком-то смысле люблю, как весь народ любит своего монарха… Да, я люблю кайзера. Тем более что лично от кайзера я не видела ничего худого. Более того, видела даже доброе.
— Вот как? — удивился Фишер. — Расскажите.
— Ах, ерунда в сущности, — сказала я. — Поскольку моя мама единственная и последняя носительница старинной и знаменитой фамилии графов фон Мерзебург, в ответ на ее прошение кайзер всемилостивейше соизволил разрешить ей передать эту фамилию ее единственной дочери, то есть мне, с дозволением передать ее моему сыну, если таковой случится, вместе с графским титулом. То есть я не графиня, а вот мой сын будет графом фон Мерзебург. А если не будет сына, то даже моей дочери для передачи моему внуку, вот тем же самым манером. Добрый милый дедушка-кайзер!
— Отлично, — сказал Фишер. — А теперь посмотрим сюда.
И стал переворачивать фотографии.
Он стал переворачивать фотографии, приговаривая при этом:
— Старинный полицейский анекдот про фотографии, помните? Полицейский инспектор показывает арестованному пачку фотографий. «Вы знаете этих людей? Кого вы здесь знаете?» Арестованный отвечает: «Этого не знаю, этого не знаю, этого не знаю. Не знаю, не знаю, не знаю. А вот эту рожу поганую, этого подлеца — вообще ни разу в жизни не видел, не встречал и понятия не имею, кто он и как зовут!»
Отто Фишер засмеялся.
Почему-то вот с этой минуты я стала в уме иногда называть его не «господин Фишер», а «Отто Фишер» или просто «Фишер». То есть как будто мы теперь друзья и даже сообщники.
— А что, я уже арестована? — спросила я.
— Бог с вами! — Он даже рассердился чуточку. — Это просто шутка. У вас что, совсем нет чувства юмора?
— Не знаю, — сказала я. — Когда мне смешно — я смеюсь. А какого-то там особого чувства юмора у меня нет. — Отто Фишер посмотрел на меня очень внимательно. — Это такая шутка! У вас что, совсем нет чувства юмора?
Он засмеялся в ответ.
— Итак, приступим, — сказал он.
Фотографии лежали на столе. Их было штук двадцать. Вернее, не штук двадцать, а точнехонько двадцать штук. Четыре ряда по пять. Фотографии были разные.
Большинство — нормальные кабинетные снимки, портреты. Внизу даже виднелись вензеля фотографов. Некоторые были сфотографированы на грязно-сером фоне. Рядом с головой была приспособлена линейка. То есть это явно были полицейские фотографии. Но все они были пересняты на одинаковые квадраты матовой фотографической бумаги. Наверное, господин Фишер и в самом деле работал в каком-то полицейском управлении, где ему изготовили это лото.
