А четырнадцатый лежал на земле. Четыре громадных камня придавливали ему руки и ноги, и солнце светило на него своими беспощадными лучами. Жить оставалось ему самое большое полтора часа. Это и был вожак.
— Вот такая поучительная история, — сказал Петер. — С хорошим концом!
— Не могу поверить, — сказала я. — Иисус Христос и такие, можно сказать, ветхозаветные казни. Иисус есть вечное милосердие. Ты что-то перепутал.
— Нет, это ты все перепутала! — ответил Петер, строго глядя мне прямо в глаза. — Ты забыла Символ Веры. Иисус Христос есть сын Бога, но не в человеческом смысле, а в смысле мистическом и непостижимом.
Мне вдруг показалось, что на Петере появились сутана и красная шелковая шапочка. Как будто это не студент из Белграда, не мой недавний приятель, а молодой кардинал Римской церкви.
Он говорил словно с соборной кафедры, перебирая четки и каждой бусиной отмечая каждое свое стальное слово:
— Иисус Христос есть Бог от Бога, Сущий прежде всех веков. Ты понимаешь, Адальберта? То есть Иисус Христос и есть Бог, тот самый, который библейский Саваоф, создатель неба и земли, господин и управитель всего, что мы видим, и всего, чего мы не видим. Троица неразделима и единосущна. Христиане верят не в трех богов — в этом нас несправедливо упрекают иудеи и мусульмане, — а в Единого Бога. Поэтому, когда ты читаешь в Библии про казни египетские или про истребление вавилонских младенцев — ты что, думаешь, что это делал Бог-отец, а Бог-сын в это время стоял в сторонке и собирал цветочки? Нет! Это делал Единый Бог — Бог Отца и Сына и Святого духа, то есть Иисус Христос.
— На одну треть? — спросила я.
— То есть? — не понял Петер.
— То есть Иисус Христос виноват на одну треть в истреблении вавилонских младенцев?
— Что за чушь! — возмутился Петер и стал размахивать четками. — Что за бред? Что за ересь? Злейшая ересь! Не на одну треть, а целиком. Каждая из ипостасей Святой Троицы есть целый Бог. А потом, что значит «виноват»? Как можно прикладывать это понятие к Богу? Это вавилоняне виноваты, за что и получили справедливое возмездие Божие. Ты поняла?
— Я поняла, — сказала я. — Я все поняла, что ты хотел рассказать своей притчей. Вернее, вы хотели, ваше преосвященство.
Но как только я произнесла эти слова, кардинальская сутана и шапочка куда-то исчезли и в ногах моей кровати снова сидел Петер, худой и костлявый.
— Я все поняла, что ты хотел сказать, — продолжала я. — Что люди — свиньи, неблагодарные и жадные, но справедливость, пускай жестокая, все равно рано или поздно настанет. Правда?
— Правда, — кивнул Петер.
— Правда, но только наполовину, — сказала я. — Люди — жуткие свиньи, это точно. А вот справедливость не настанет никогда. Сам увидишь, если доживешь до победы революции. А вообще я совершенно уверена, что там, на острове под названием «Сундук мертвеца», никакого Иисуса не было. И чудес никаких не было. И неблагодарности не было. И Божьей кары не было тоже. Это был просто сон. Пиратам, умиравшим от жары и жажды, это просто приснилось.
Но ведь и мне тоже приснился этот разговор с Петером.
Я проснулась.
В комнате было совершенно темно. Никто не сидел у меня в ногах кровати. Поэтому я повернулась на другой бок и спокойно заснула снова, что на самом деле было очень удивительно, если вспомнить, что произошло прошлым вечером.
«Страшно подумать…» — говорила я сама себе уже утром, потягиваясь в постели.
В комнате все равно было темно. Занавески были непроницаемо плотные. Наверное, Фишер специально такие устроил, чтобы моя мама, графиня фон Мерзебург, живущая напротив, не заметила света в окне. Господи, какая чепуха — все эти игры тайной полиции. И при чем тут я? Мне гораздо интереснее было другое.
«Страшно подумать, — шептала я, — какая я ледяная и бездушная. Почему меня совершенно не гложет совесть или хотя бы страх из-за того, что случилось прошлой ночью?» Наверное, всего каких-нибудь восемь или девять часов назад. Кстати, который час?
Я встала с постели.
Ночной рубашки у меня не было, и поэтому я спала как была, в бюстгальтере и панталонах. Я высунула голову в дверь, в коридоре было тоже темно, но из соседней комнаты (из той, которая была обставлена в канцелярском духе, я же говорила) шел свет от непогашенной электрической лампы. Я позвала Фишера. Никто не откликался. Я обошла всю квартиру. Там было всего три комнаты: вот эта канцелярская гостиная, в которой мы сидели с Фишером, комната с кроватью, где я спала (язык не поворачивается назвать ее спальней), и еще одна комната, обставленная совсем уже по-дурацки: широкая, ничем не застеленная кровать с пружинным матрасом, четыре стула, маленький стол, похожий на карточный, и несколько деревянных ящиков у стены. Еще там была кухня с газовой плитой и, слава богу, ванная комната с горячей водой, чем я не преминула воспользоваться. Фишера не было. Я не знала, когда он ушел. А времени было без пятнадцати десять — часы висели на стене в гостиной.
