— Впервые в нашей жизни мама устроила мне настоящий скандал, — продолжал папа свой рассказ. — Вернее, сначала она просто сказала, что там в конторе какое-то недоразумение. «Нет, ничего подобного, это я велел». Тогда она в своей всегдашней легкой и пренебрежительной манере попросила меня не валять дурака. Но когда я сказал, что это мое твердое решение, она просто потеряла всякий контроль над собой. Я объяснил ей причину, а она закричала: «Ты что, боялся не удержаться? Ну и не удерживался бы! Подумаешь! Ты же барин!
А она не отставала. Она говорила: «Но ты же ходил в деревню? Но тебе же приводили свеженьких, как яблочко, девочек? Туда, в ту комнату при конюшне?» — «Бог с тобой, — сказал я ей. — Бред! Бред! Тысячу раз бред!»
«Подожди», — сказала она, вдруг сбавив тон и подойдя ко мне близко, и заглянув в глаза, и глядя на меня с чистейшим любопытством и изумлением, и даже приоткрыв рот. Я чувствовал прекрасный запах из ее рта. Кажется, она только что съела вишневый пирог. Пахло вишневым вареньем. У меня голова кружилась. «Подожди, — сказала она. — Ты хочешь сказать, что ты за эти месяцы мне не изменял со служанками или с кем-нибудь еще?» — «Нет», — прошептал я. У меня в глазах совсем темно стало оттого, что она так близко ко мне придвинулась. Я даже чувствовал ее грудь. Она почти что прижалась ко мне. «Нет», — повторил я. «Поклянись», — прошептала она. «Клянусь», — сказал я. «Поклянись самым дорогим, что у тебя есть». — «Клянусь своей любовью к тебе», — прошептал я. Наши губы уже почти соприкасались. «Еще чем-нибудь», — сказала она. «Чем?» — спросил я. «Поклянись счастьем нашей Далли». — «Клянусь счастьем нашей Далли», — сказал я. «И Богом клянешься?» — спросила она. «И Богом истинным», — сказал я. Ее дыхание уже входило мне в рот. «Вот теперь верю, — сказала она. — За четыре месяца и три недели ни разу, ни с кем? Вот теперь верю, — она отшагнула от меня на два шага и закончила: — Что ты просто идиот. — Она повернулась и в дверях сказала: — Извинись перед Эмилией и скажи, что это недоразумение. Можешь с ней не спать, никто не заставляет. Но извиниться надо».
И вот тут я сказал: «Вон отсюда!» — уже без всякого маэстро Станиславского.
Действительно, мне казалось, что я превратилась в какую-то корзинку с камнями. С камнями, которые вытащили из сточной канавы — грязными, вонючими и тяжелыми. Мне захотелось эту корзинку как-то прополоскать, отмыть камешки. Я пошла в столовую, там был графин с кипяченой водой, налила себе стакан, долго пила. Потом мне захотелось по-маленькому. Я пошла в уборную. У меня горело лицо. Я умылась. Вернулась. Папа все так же сидел на диване. Камни были все такие же тяжелые, но после выпитой воды и уборной казались не такими грязными.
— Ты знаешь, мы ведь не развелись, — сказал папа, — по причине простой и дурацкой. Нас венчали (мама так пожелала) по католическому обряду. А католическая церковь, как ты, наверное, знаешь, разводов не признает. Так что я остаюсь женатым мужчиной, а твоя мама замужней женщиной. Кстати говоря, именно это и помогло ей оставить тебя со мною. Ведь формально мы до сих пор одна семья. А раз так, то какая разница — где живет ребенок. Правда?
— Правда, — сказала я. — А что она сейчас делает? Господин Тальницки, что сейчас делает ваша жена, графиня фон Мерзебург? Что вы молчите?
— Насколько мне известно, — ответил папа, — она живет небогато, но достойно. Не бедствует. А если бы бедствовала, то давно уехала бы в Вюртемберг — к своим родителям.
— Ага, — вскричала я, — проговорился!
— Что? — вздрогнул папа.
— Раз ты знаешь, что она не уехала туда, значит, ты знаешь, что она здесь. Дай мне ее адрес.
— Зачем? — спросил папа.
— Но погоди, — заторопилась я, — ты же сам сказал, что у нас с точки зрения закона одна семья. Она — твоя законная жена, и я ее законная дочь. Она моя законная мать. Сколько раз повторять слово «закон»? И еще. Скажи мне, ты ее любишь?
— В смысле? — спросил папа.
— Да безо всякого смысла! — закричала я. — Что за странная привычка! На самый простой вопрос отвечать вопросом! Зачем спрашивать «в смысле?» про то, что и так понятно? «Ты хочешь есть?» — «В смысле?». «Ты хочешь спать? — «В смысле?» Какой еще должен быть смысл? Любишь или нет?
— Да, — сказал папа. — Люблю. Понимаешь, Далли… или лучше так: не дай бог тебе понять, Далли. Она была безмерно виновата передо мной.
— Стоп! — закричала я. — Повтори!
