Хотя бы для того, чтобы люди на своих колясках и автомобилях не ездили мимо. Но в жизни все не так, как мне хочется. Кроме того, может быть, что люди ездят в основном по Четвертой авеню, ну, в смысле по Четвертой Римской улице, и она-то самая оживленная, а на Вторую Римскую, где были сплошные дворцы, мы заехали случайно — ну, как в тот раз, когда мы заехали на рабочую окраину. Точно так же, только с обратным знаком. Господи, — думала я, — ну когда же мне наконец надоест в уме исправлять ситуацию!»
Но вот мы, кажется, приехали. IV/15 — это был довольно большой и высокий (я даже запрокинула голову, чтоб его хорошенько рассмотреть) пятиэтажный дом, построенный, скорее всего, недавно. В том духе тоскливо-изящного модерна, от которого сейчас все просто с ума сошли. Непременные увядшие ирисы, плакучие лилии, большие трагические маски женщин с полузакрытыми глазами и длинными, струящимися с четвертого этажа до второго белыми волосами на фоне светло-зеленых стен. Дом в виде фарфоровой сахарницы фирмы «Веджвуд», или что они там имели в виду.
В этом доме и жила графиня фон Мерзебург, моя мама.
Я на всякий случай попросила извозчика обождать, спрыгнула и подошла к подъезду.
Там была табличка: большая рамка из черного металла, в ней прорези, против каждой прорези круглый шарик. В прорезях были какие-то фамилии. У меня кружилась голова, билось сердце. Я не могла разглядеть. Тем более что глаза не сразу привыкли к тени — табличка была под сильно выдающимся вперед металлическим козырьком, а мы последние десять минут ехали по солнцу. Вот наконец фон Мерзебург. Мне не понравилось, что она была последняя в ряду. У меня рот пересох. Я облизала губы и нажала на этот шарик. Очевидно, мамина служанка должна была спуститься и отворить подъезд.
Странное дело, но я почему-то не стала сама открывать дверь. Мне казалось, что это неправильно, что есть порядок: нельзя без спросу переступать чужой порог, даже если это порог многоквартирного дома. Я подумала: сколько времени нужно, чтобы услышать звонок, а потом спуститься вниз? Минута, две, три? Интересно, в каком этаже она живет? Я огляделась. Окна бельэтажа были плотно закрыты атласными занавесками. Так называемыми французскими, собранными в полукруглую чешую. Я отступила на шаг. Почему-то мне показалось, что мама сейчас смотрит на меня сверху.
Но солнце, которое как раз вылезло из-за горы Штефанбург, из-за той скалы, где стоял самый первый монастырь, помните? — солнце от радости, что вышло наружу, изо всех сил поливало желто-красными лучами черные зеркальные стекла. Радуги стояли в воздухе, а может быть, не в воздухе, а в моих глазах, потому что я, кажется, заплакала. Я вдруг представила себя сироткой из народной сказки. Куда-то исчез извозчик. Растаяли мои ботиночки с шелковыми бантиками по бокам. Истлела и исчезла накидка, и парижская сумочка в руках — папин подарок — тоже пропала, превратившись в холщовый мешочек. Я стояла босиком на грязной колкой мостовой и плакала и умоляла маму спуститься ко мне со своих графских высот.
Фу!
Я посмотрела на часы. Я уже восемь минут стояла — и никакого впечатления. Тогда я подошла к двери и взялась за ручку. Дверь слегка поддалась. Я потянула ее на себя. Там был фиолетовый полумрак. Я успела разглядеть две лестницы, ведущие налево и направо. Ха-ха! В точности как в доме на улице Гайдна, где я сняла тайком от папы маленькую квартирку. А фиолетовый цвет был оттого, что прямо над парадной дверью был сделан витраж — опять лилии и гиацинты и склоненные рыжие кудри тоскующих красавиц — большой витраж, сияющий, как розетка в католическом храме. В нашем соборе Святого Иоанна Евангелиста. То есть я уже вошла в прихожую и вертела головой, и, значит, даже посмотрела назад. Сбоку открылась дверца, и вышел швейцар — не старый еще мужчина, в синем костюме с золотыми пуговицами.
— Мадемуазель? — обратился он ко мне.
— Мне нужна графиня фон Мерзебург. В каком она этаже?
— Благоволите присесть, — сказал он и указал на деревянный диван, стоящий между двух кадок с фикусами. — Как доложить? — и вытащил из кармана своего синего пиджака большой замусоленный блокнот.
Я хотела было сказать, что меня зовут Адальберта-Станислава и так далее, но вдруг мне стало смешно. Он же видит, что перед ним барышня из весьма богатой и, скорее всего, аристократической семьи. «Это же видно по всему! — горделиво про себя повторяла я, глядя в вопросительное лицо швейцара. — Платье, накидка, чулки, новехонькие ботинки, дорогая сумка, прекрасная прическа, ухоженные ручки и при этом ни одного пошлого мещанского колечка».
— Как доложить? — повторил швейцар, нетерпеливо постукивая карандашом по своему блокноту.
— Нарисуйте меня, — строго сказала я, — и покажите графине. А не умеете рисовать — опишите словами. Пришла, дескать, эдакая оборванка. Ботинки каши просят, чулки с дырками, под ногтями грязь, папиросу курит и луком воняет. Ну, сколько мне еще ждать?
Швейцар вздохнул, попереминался с ноги на ногу, но потом, очевидно, решил не вступать со мной в препирательства.
