Я все еще была слегка обижена на нее.
Смешно сказать — слегка!
— Ну перестань, перестань! — сказала мама.
Она взяла меня за руку, ласково и сильно, и повела к себе. Мы поднялись на самый верх и даже выше. Оказывается, мама жила в мансарде. Комнаты со скошенными потолками, убранные изящно, но скуповато. Ничего лишнего, хотя квартира довольно большая. Мне казалось, что кто-то ходил в глубине, но я не обращала на это внимания, потому что была уверена, что у графини фон Мерзебург непременно есть горничная, кухарка, а может быть, даже dame de compagnie [7].
— Ты голодна? — спросила она.
Боже, как она странно выражается! По-моему, мне никто ни разу в жизни не говорил таких слов. И у нас дома — и в имении, и здесь, в Штефанбурге, — когда к папе или к дедушке заходил какой-нибудь старый приятель, никто никогда не спрашивал таким образом: «Ты голоден, Ганс?» — или Иштван, или Милорад. Говорили: «Я позволю себе пригласить вас к обеду» или «Не угодно ли, поскольку до обеда еще далеко, немного закусить?» — а не так, чтобы трах-тарарах: «Ты голоден?» Я даже не знала, что ей ответить. На самом деле я не хотела есть. У меня живот работал по расписанию. Я начинала хотеть есть именно тогда, когда было положено обедать, ужинать или завтракать. Редко-редко мне хотелось съесть чего-нибудь сладкого, полакомиться. Я в этом видела наше отличие от мещан и мужиков, которые все время хотят есть. Бедняжки! Они не виноваты. У них жизнь такая — хлеб насущный в поте лица. А чаще всего лицо вспотело, а хлеба нет. Поэтому они жуют все время, набивают живот впрок.
Но мы-то не такие.
Но ведь это моя мама!
Поэтому я сказала:
— Спасибо, мама!
Слово «мама» выскочило само. Я удивилась этому. Я давно-давно не говорила слово «мама». Ну когда-то папе, когда-то госпоже Антонеску, когда мы говорили о маме. Но вот так, женщине, стоящей передо мной, — «мама». Последний раз — одиннадцать лет назад.
— Спасибо, мама, — повторила я. Громко, как будто пробуя на вкус это слово. — Спасибо, мама, — сказала я в третий раз. — Я вообще-то не очень хочу есть, но прикажи, пожалуйста, подать кофе с каким-нибудь печеньем.
Мама засмеялась и вышла. Пошла по коридору. Я услышала, как что-то лязгает, шипит, урчит. Минут через пять я почувствовала нежный и крепкий запах кофе. А вот и мама появилась в дверях, везя перед собой каталку — плетеный столик на колесиках. На ней стояли кофейник, две чашки, сахарница, молочник и маленькая вазочка с печеньем. «Как заказывала», — подумала я. Интересно, если бы я попросила вместо печенья бутерброд с ветчиной, мама бы принесла бутерброд с ветчиной, а печенье бы не положила? При мысли о бутерброде с ветчиной у меня потекли слюнки. Но, увы, всё. Хорошо воспитанные девочки добавки не просят. Я залюбовалась мамой. Ее сухой аккуратной головой. Ее красивыми руками. Всей ее походкой и повадкой. Большими глазами и зубками-жемчужинками. Даже интересно — я на нее похожа или нет?
А еще интереснее другое.
Мама составляла чашки, молочник и все остальное на стол, предварительно постелив маленькую кружевную скатерть поверх инкрустированной столешницы, — я сидела на гостином диване, за круглым столиком на четырех тонких ножках. Столик был старинный, даже очень.
Инкрустация была настоящей. С черепахой и перламутром. Я догадалась, что мама очень любит этот столик и гордится им, обычно кладет на него книгу или бювар или в крайнем случае пепельницу — интересно, курит она, как тогда? А кстати — тогда она курила? Господи, ничего не помню. И вот сейчас она подает мне кофе на этом столике, наверно, в знак каких-то особых чувств. Я не любила слово «любовь», потому что точно не знала, что оно значит. А госпожа Антонеску крепко научила меня не употреблять слов, значения которых тебе в точности неизвестны. Например, «трансцендентность», «нейрогуморальный», «синекдоха» или «любовь». Не знаю, достойна ли я была этих особых чувств?
Но мне стало слегка неловко.
Я сказала:
— Нет, нет, мамочка! Что ты, мамочка? Это такой чудный столик! — Я просто заворковала, засюсюкала. — Такой старинный драгоценный столик! На него нельзя ставить горячее. Такая чудная кружевная скатерть! Vrai Malines! [8]Мы зальем ее кофе. Нет, нет, нет! Мы будем пить кофе прямо с каталки. Вот так! Я настаиваю. Я у тебя в гостях. Имею право.
— Закрой рот, — сказала мама. — Ты в гостях. Веди себя тихо.
Она продолжала составлять весь этот кофейный набор на кружевную скатерть поверх инкрустации.
— Да, ты права, я все такая же, — всплеснула я руками.
— Такая же? — подняла брови мама.
— Такая же, как ты, — сказала я. — Теперь я вижу, ты совершенно правильно сделала, что оставила меня у папы. Простые мужики говорят, вроде того, что два медведя в одной берлоге не уживутся. Две такие мерзавки в одном доме, две такие грубиянки и занозы — тем более.
Мама выпрямилась и размахнулась, чтобы дать мне пощечину. Но то ли она была недостаточно ловка, то ли я наловчилась после разговора с папой (помните, как он вчера вечером врезал мне по морде?), но я перехватила ее руку и воскликнула:
