— Какая прелесть! Гравюра Оноре Домье! Драка матери и дочери после разлуки в одиннадцать лет!
Рассмеялась и разжала пальцы.
Мама тоже засмеялась, отвела руку, разлила кофе по чашкам и спросила:
— Тебе с молоком?
— Да, — сказала я. — Немножко.
Мы молча пили кофе маленькими глотками, сидя друг напротив друга. Я на диване, а мама в легком полукресле. Мама была очень красивая. Какая-то особенная. Я смотрела на нее во все глаза. Как в последний раз, на всякий случай. Нет, я, конечно, надеялась, что мы теперь с ней будем часто встречаться и подолгу разговаривать, и, может быть, привяжемся друг к другу, будем скучать в разлуке длиной даже в несколько дней, и идти друг другу навстречу, не в силах сдержать простодушную счастливую улыбку. Да, я на все на это надеялась и хотела, чтобы все было именно так. Но при этом я знала, что от мамы можно ожидать чего угодно. Мало ли что она, как говорится, отмочит? Мало как выкобенится? Так что на всякий случай я глядела на нее как в последний раз. Чтобы запомнить все-все. Всю ее, во всех черточках и подробностях. В ногтях, ноздрях, мочках и родинках, бровях, ресницах и жилках на шее.
Но вот что самое интересное-то!
Я смотрела на нее, потом опускала глаза, смотрела на молочник или сахарницу или просто чуть-чуть прижмуривалась и понимала, что я маму не вижу. Странное дело! Не встает она у меня перед умственным взором. И вот если сейчас, ну, не сейчас, а через час, наверное, когда я выйду от мамы и на меня вдруг набросятся полицейские агенты и скажут: «Опишите эту женщину», — я не смогу. Я скажу: «Она очень красивая. Очень изящная.
Очень своенравная. У нее тонкие губы и зубки как жемчуг. А больше я, господин офицер, ничего не помню. Дайте подписать протокол».
— Как ты вообще живешь? — спросила мама.
— Вообще неплохо, — ответила я. — В частностях тоже. Описать тебе мой день?
— Не надо, — сказала мама.
— Мы пару лет назад рассчитали гувернантку, — сказала я.
— Я знаю, — кивнула мама.
— И я знаю, что ты знаешь, — сказала я.
— Она тебе во всем призналась? — спросила мама.
— Ну да, — сказала я. — Но она не виновата. Был очень трогательный момент. Она не хотела уходить. Я не хотела, чтобы она уходила.
— Чего ж не попросила отца, чтобы он ее оставил?
— Да он-то как раз был очень даже за, — объяснила я. — Он, можно сказать, меня просил, чтобы она осталась. Но пора, пора, мамочка. Я почувствовала, что я стала большая.
— Кто у тебя теперь? — спросила мама.
— Ты не поверишь, никто, — сказала я. — Ну, горничная есть, конечно. Никак не запомню, как ее зовут. Милли? Или Минни? Или Мицци? Что-то в этом роде. Девица как девица. Мы ее нанимаем только на зиму. Здешняя.
— Просилась летом в имение? — спросила мама.
— Нет, — сказала я. — Какая-то такая. Ни то ни се. Пирожок без начинки. Но все делает, что надо. А в свободное время играет с Генрихом в польский преферанс.
— А у папы все Генрих?
— Все Генрих. Мне иногда хотелось с ним поговорить. Спросить — вот как это бывает, чтобы мужчина жил слугой при другом мужчине уже, наверно, двадцать с чем-то лет? Что у него в голове делается? И в других местах тоже, — добавила я. — Извини, мамочка, чисто по-женски: как ты думаешь, какая у него половая жизнь?
Мама пожала плечами:
— Обычно камердинер живет с гувернанткой или с экономкой. Или со старшей горничной. Почти что семья. Иногда они даже венчаются. Так бывает во многих поместьях.
— Но это не про Генриха, — возразила я. — Хотя мне казалось, что он любовник госпожи Антонеску. Но я ошибалась.
— Ошибалась, — кивнула мама. — У них ничего не было. Я это точно знаю. Но, может, он спит с этой самой Минни, Мицци, как ее?
— Что ты! — засмеялась я. —
— У нее есть жених?
— Если бы! Нет у нее жениха, и сие составляет предмет ее печальных размышлений. Ищет, найти не может. Печальная судьба горничной из богатой семьи.
— Ты, смотрю я, социалистка, — сказала мама.
— Никогда! — ответила я.
— А ты знаешь, кто такие социалисты? Чего они хотят? За что они борются? Какая у них партия, программа? — с горячностью вдруг заговорила мама.
— Знаю, ваше сиятельство, — сказала я ей. — Знаю, моя дорогая графиня фон Мерзебург. Читала о них в газетах и даже прочла несколько брошюр. А «Коммунистический манифест» господ Маркса и Энгельса у меня дома на книжной полке стоит.
— Ну и? — спросила мама. — Неужели ты не понимаешь?
