На картинке была нарисована я, стоящая у себя в спальне и что-то брезгливо держащая двумя пальцами. На следующей картинке, на том же листе, потому что листы были большие и часто там умещалось несколько картинок, как на газетных карикатурах, вроде рассказа в картинках, — а на следующей картинке я разговаривала с Гретой около дверей кухни. Очень красиво была нарисована плита, из которой вырывается пламя. А Грета стояла в своих носках и сандалиях и что-то объясняла мне. Значит, на предыдущей картинке я держала в руке длинный Гретин волос! Потом мы с Гретой сидели на лавочке и разговаривали. У меня просто сердце забилось. Я перелистнула страницу. О боже! Там было совершенно натурально нарисовано, как Грета занимается любовью со своим Иваном, а я подсматриваю с чердака. Честное слово, я первый раз в жизни увидела такую картинку, хотя слышала от своих штефанбургских подружек, что бывают такие открыточки, так называемый парижский жанр. Мне даже предлагали посмотреть, но я брезговала. И правильно делала. Это и в натуре-то довольно противно, а на картинке, особенно если акварелью тонкой кисточкой — вообще кошмар!
— Так, так, — сказала я маме и ткнула в это безобразие пальцем. — Значит, госпожа Антонеску за мной следила? Ходила по пятам, как шпион? Откуда она это знала? Она подкупила Грету? Грета донесла? Или она сама рядом была, в соседней куче соломы? Что происходит? Какая мерзость! И как ты могла это нарисовать? Ты, — сказала я ей, — ты просто мерзавка. Нет, конечно, правильно, что ты от нас уехала, что оставила меня с папой. Это единственный твой правильный поступок. Только не вздумай полезть в драку. Может, ты и сильнее меня, но тебе тоже достанется! — И я приготовилась отбить мамину ладонь от своей щеки.
— Правильно, — кивнула мама. — Ты хочешь быть на меня похожей: свободной, дерзкой, капризной, не выбирающей выражения. Ты же сама сказала «я как мама». Поэтому я расцениваю твою дерзость, твою наглость и твое не влезающее ни в какие рамки хамство — как упражнение. Давай, милая Далли, упражняйся дальше. Будь как мама.
Я перевела дыхание, захлопнула альбом и сказала:
— Да, мама. Ты сильнее. Пока. А я обожаю тебя еще сильнее, чем раньше. Ты прекрасна.
— А теперь, — сказала мама, — я бы, конечно, рассказала тебе, как все это было на самом деле. Но ты знаешь, у меня просто духу не хватает, не то что разрушить такой совершенный образ, а даже какие-то самые маленькие поправки внести.
С меня тут же слетело все вдохновение, все те красивые возвышенные мысли, которые захватили и закрутили меня еще минуту назад, вдруг испарились, исчезли. И мне просто захотелось узнать, что же там у них с папой на самом деле случилось. Я повернула к маме свое простодушное, любопытное лицо и была уже готова спросить: «Мамочка, любимая, хорошая! Теперь расскажи, как вы поссорились с папой и почему? Я, честное слово, никому не скажу». И я была готова пробиться сквозь ее тонкие губы и жемчужные зубы, выковырять из нее что-то простое, человеческое, обыкновенное, но вдруг в эту минуту по коридору мимо двери кто-то прошел. Дверь была с матовым стеклом. Я увидела лишь какой-то контур. Худая, изящная фигура, но непонятно кто.
— Горничная? — спросила я у мамы, кивнув на дверь. Мама молчала. — Ну, в общем кто-то из слуг?
— Тебе это очень важно? — спросила мама.
— Ну, раз ты так спрашиваешь, значит, очень важно, — сказала я.
— Один молодой человек, — сказала мама.
— Ого! — и я почти неприлично подмигнула.
— Перестань, — сказала мама. — Ему уже восемнадцать лет.
— Ну и что? — засмеялась я. Ведь мама же мне разрешила дерзить, грубить, хамить и говорить неприличные вещи. Ведь это всего лишь упражнение. — Ну и что? Тебе ведь нет сорока.
— Прекрати, — повторила мама. — Очень хороший мальчик. Сирота. Он достоин моего усыновления.
— Ого! — сказала я еще нахальней. — Сюжет для эротического романа в духе господина Шницлера.
— Как тебе будет угодно, — сказала мама. — Ты же у нас болтушка, сочинительница.
— Тогда познакомь нас.
— Со временем, — сказала мама. — Он очень застенчив и, кажется, нездоров. Кашляет. Бывает, так кашляет, что не дает уснуть. — И, отвечая на мой взгляд, уточнила: — Хотя его комната в другом конце квартиры. Но зачем ты вносишь в наш разговор оттенок непристойности?
— Ты знаешь, папа мне тоже говорил, что я бываю непристойной, — сказала я. — Но я не нарочно. Как-то так получается. Я ведь очень приличная девица на самом-то деле. И вполне возможно, что пойду в монастырь. Понимаешь ли, эта девица, которую ты изобразила в непристойном виде с ее любовником, — я постучала рукой по альбому, — вот эта самая наша кухарка Грета Мюллер нагадала мне, что я умру невинной девушкой. То есть у меня есть два выхода — умереть до замужества или пойти в монастырь. Ты, мама, как думаешь? Ну ты подумай и потом мне скажешь. А сейчас скажи, где ты взяла этого мальчика? Кто он? Откуда?
