— Прекрасно, — ответил он. — Графиня очень добра. Вы не поверите, насколько она добра ко мне. Ведь я племянник ее очень дальней родственницы. Вернее говоря, свойственницы. Седьмая вода на киселе, как говорят в простом народе.
— Насколько же именно она добра? Как вы эту доброту, — я пошевелила пальцами, — что ли, взвешивали, а? — спросила я, потому что мне надоел этот поток сахарного сиропа.
— Мне было очень трудно войти в свет, — продолжал он, — но графиня была так неописуемо, просто восхитительно добра, что она, — он сглотнул слюну и выпалил, — усыновила меня! Хоть она зовет меня князем, но я по закону ее сын. Я — ваш брат. По закону, только по закону, разумеется. Не про крови! Но тем не менее. Я ваш брат, сестра моя, дорогая Адальберта-Станислава! — И он протянул мне обе руки.
Мама захохотала.
Он держал свои руки ладонями кверху, словно желая взять мои руки в свои и поцеловать их или просто обнять меня по-братски, и я с трудом удержалась от желания хорошенько треснуть кулаками по его ладоням. Но потом не стала удерживаться, чтобы не нагрубить маме, это иногда помогает — разбить чашку, чтоб не наорать на горничную. Поэтому я звонко, даже с оттяжкой шлепнула руками по его ладоням, он через силу засмеялся, а я обернулась к маме.
— Тьфу, — громко сказала я маме. — Ты такая же, как была.
— Это хорошо или плохо? — холодно спросила мама, глядя на меня бесстыдно смеющимися глазами.
— Это настолько прекрасно, что у меня слов нет, — сказала я. — Ты говорила, что у швейцара внизу есть телефонный аппарат. Как бы мне вызвать извозчика?
— Габриэль, — попросила мама мальчика, — проводи молодую графиню и устрой там все. — И, не сказав мне «до свидания», она повернулась и вышла из комнаты. На диване остались лежать два толстых кожаных альбома с рисунками. Я раскрыла тот, который был ближе ко мне. Там как раз была эта кошмарная картинка — Грета с Иваном. Я с размаху выдрала ее оттуда, сложила вчетверо и стала запихивать себе под блузку.
— Что вы делаете, графиня? — закричал Габриэль. — Как можно? — Он протянул руку, чтобы отнять у меня листок.
— Заткнись, братец! — сказала я. — Будешь командовать — получишь! У тебя царапучая сестренка! — сказала я и вцепилась ногтями ему в ладонь. Он зашипел и отдернул руку. Я, наверно, сильно его покорябала. — Вот так! — сказала я. — А теперь марш вниз! Посадишь меня на извозчика.
— Слушаюсь, молодая графиня, — ответил он.
То ли он на самом деле был смущен, то ли что-то задумал — я не знаю.
Мы вышли из квартиры. По коридору я шла, нарочно глядя перед собой, уставив глаза в курчавый затылок Габриэля, чтобы, не дай бог, не увидеть в стеклянной двери маму, если, конечно, она подойдет помахать мне рукой. И нет. Не увидела. То ли я действительно так здорово скрутила свой взгляд в трубочку, то ли мама в самом деле не захотела меня проводить.
Мы пошли вниз по лестнице.
Габриэль понуро шагал впереди. Вдруг остановился, сильно закашлялся. Лестница была очень красивая, с мраморными ступенями и малиновым ковром, зашпиленным латунными прутьями, с великолепными дубовыми перилами и дубовыми же балясинами вольной цветочной формы. Стены были расписаны тоже цветами в светло-бирюзовых и белых тонах. Вполне сдержанно и элегантно. Габриэль тем временем кашлял, ухватившись рукой за перила.
— Чахотка? — злобно спросила я. — Или куришь дешевый табак?
Он повернул ко мне свое бледное под смуглотой, худое лицо. В его глазах стояли слезы. Наверное, от кашля.
— Боюсь, что да, — сказал он.
Господи, новое дело, подумала я.
— Я задала два вопроса, — на всякий случай возразила я. — Туберкулез или, может быть, все-таки дурной табак?
— Я не курю, графиня, — ответил он. — Ну разве очень редко, с друзьями. Но не настолько. Чтобы. Так. Сильно кашлять. — Он набрал воздуха в грудь. Было видно, что ему очень хочется закашляться, но он сдерживается.
— Надо сходить к доктору, а не гадать, — строго сказала я. — Дать тебе денег на хорошего врача?
— Благодарю, графиня, — сказал он.
— Я на самом деле не графиня, — поправила я.
— Почему? — спросил он. Мы все еще стояли на лестнице, наверно, между четвертым и третьим этажом.
