— По двум причинам, — объяснила я. — Во-первых, графский титул не наследуется по женской линии. Разве что уж какая-нибудь очень, очень прагматическая санкция, — сказала я, — но тут нужно распоряжение императора. В смысле, прошение на имя императора. Мы подавали такое прошение. Получили ответ: я смогу передать графский титул своему сыну, если он родится, но сама графиней не считаюсь. Поэтому у меня такая смешная вторая фамилия: не «фон Мерзебург», а «унд фон Мерзебург». Вот и все. А во‐вторых, тут другое. Моя фамилия Тальницки — мы потомки рыцаря Далмитца из свиты Генриха Четвертого. Наш предок не был ни графом, ни бароном (странное дело, говоря это, я почти поверила в эту дурацкую историю, которую всю жизнь считала выдуманной. Откуда взялось славное семейство Тальницки, никому в точности не известно. А с этим рыцарем — это все папины фокусы и выдумки. Но вот в ту минуту я была убеждена, что так оно и есть). Рыцарь без титула — это тоже неплохо. Ты знаешь, дорогой мой новоиспеченный братец, про французского дворянина по фамилии Роан? — Он помотал головой. — Однажды его хотели произвести в герцоги, и он сказал знаменитую фразу:
— Какая ты умная и начитанная, — сказал Габриэль, и непонятно было, хвалит он меня, осуждает или смеется.
— Так что, спасибо «да» или спасибо «нет»? — спросила я.
— О чем ты? Ничего, что я уже на «ты»?
— Все правильно, — сказала я. — Как же иначе. Брат все-таки. Я про деньги. Деньги на врача. Дать? — Я потянулась к сумочке.
— Нет, нет, что ты, — отказался он.
— Не смею навязывать, — сказала я. — Больше предлагать не стану. Но если надо будет, попросишь. Дам.
— Спасибо, — кивнул он, достал платок, вытер губы.
Мы пошли дальше вниз, считая ступени, касаясь полированных дубовых перил и глядя на бегущий узор бело-бирюзовых цветов и листьев по оштукатуренным стенам.
Но через два марша я крикнула: «Стой!»
Он остановился. Я стояла у окна, он на три ступеньки ниже.
— Поднимись сюда! — сказала я. — А теперь говори правду. Что ты здесь делаешь? Почему ты живешь у моей матери? Что это за дальняя свойственница? Какая там вода на киселе? Изволь рассказать во всех подробностях. Как ее зовут и какого троюродного брата она свояченица? — Он молчал. — Так-так, — сказала я. — И почему это она тебя усыновила? Зачем это надо было? Ей? Тебе? Что происходит? — Я расстегнула две пуговицы на своей блузке и вытащила выдранную из альбома страничку с этой безобразной картинкой, где Грета любится с Иваном. — Ты с ней вот этим занимаешься? — сказала я, развернула картинку и сунула ему в нос. — Вот этим, да? Ты с ней… Ты с ней ***? — И тут я выговорила неприличное плебейское слово, которое раньше никогда не произносила вслух.
— Нет, — закричал он. — Нет! Ничего подобного! Никогда! И в мыслях не было!
— Врешь! — говорила я. — Врешь, мерзавец! Врешь, негодяй! Никакой ты не князь! Ты продажный мальчик, больше ты никто! Итальянского ты не знаешь, но по-немецки чуточку соображаешь, я заметила!
— Нет, — закричал он, — неправда! Я не продажный! Клянусь всем святым! Все не так!
Он вдруг встал передо мной на колени и обнял мои ноги. Поднял голову, в его глазах был настоящий стыд и даже раскаяние. Я погладила его по лицу.
Он схватил мою руку, прижал к губам и расцеловал.
— Встань! — сказала я. Он повиновался. — Ну тогда обними меня, поцелуй как следует. Ты же никакой не князь. Ты обыкновенный парень из маленького городка в районе Триеста, где-нибудь в Аббации. Так веди же себя как простой парень. Обними меня. У меня расстегнута блузка. Ну залезь мне под блузку. Сколько тебе лет? Восемнадцать, девятнадцать, двадцать? А мне шестнадцать. Ты не князь, а мне наплевать. — Но он стоял столбом, опустив руки вдоль тела. — Я некрасивая, да? — спросила я. — Я ужасная, да? Тебе противно, да? Ну и что? — продолжала я. — Ты не князь, ты просто бедняк. А я очень богатая. Приезжай завтра с букетом цветов. У тебя нет денег? Я дам тебе денег на цветы. Мой папа согласится на наш брак. Сейчас двадцатый век, слава богу. Никого, кроме десятка дегенератских семей, никого уже не волнуют все эти высокородные штучки. Я скажу папе, что я так хочу, и он как миленький наденет фрак и поведет нас под венец. У тебя будет все. Мы поедем в Швейцарию и вылечим твою чахотку. А может, у тебя нет никакой чахотки, ты просто ослаб от голода и бедности. Мы все равно поедем в Швейцарию, в горы. Купим там маленький домик. Или будем жить в санатории. Дышать горным воздухом и пить жирное молоко. Ты выздоровеешь. У нас будут дети.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Графиня, поздно. Мы же брат и сестра. По закону, я имею в виду. И никто нас не обвенчает.
Я сложила рисунок, положила его теперь уже в сумочку, застегнула блузку и пошла вниз. Габриэль теперь шел сзади меня, но через несколько шагов дотронулся до моего плеча.
Я обернулась, и он сказал:
— Я потом тебе все расскажу. Клянусь! Все расскажу. Но потом.
