— Вон в шкафу кусок рыбы. А хлеба нет. Картошки тоже не наварили еще. Ну, чаем напоим...
— Ждать чаю мне некогда. Могут и накрыть. И вас тут со мной.
— Это ты верно, — охотно согласился Курочка. — Рассиживать тебе нельзя.
Он подсел снова, разглядывая:
— Не видал я такого здесь.
— Я по всей России гулял, — ответил Буренков. — В Чухломе ходил. Может, слыхал про Божокина.
— Ого! — воскликнул Курочка. — Видать не видал, а слыхал. Судили его, говорят, здесь.
— Это точно, мне «вышка» была, снизили по кассации. Услали на канал.
— Да ты варнак варнаком, оказывается.
Курочка прошел к шкафу, открыл его, достал кусок рыбы, подумал, достал еще кусок сала и горбушку хлеба.
— Вот... Больше нет ничего. Хряпай.
— И на том спасибо.
— Уж ты извиняй нас, «деловой», — вставил сын, молчавший до того и с каким-то уважением смотревший на Буренкова. — И рады бы, да пока нет больше.
Ему поверили, и оттого было не по себе и тяжело. Но он стиснул зубы, слушая добрые слова. Посмотрел в черное занавешенное окно. Курочка сказал тут со смехом:
— Тоже прячемся от бомб немецких, маскировка. Хотя по делу светануть надо — пусть разнесет вдребезги нашу конуру.
— Поживешь еще, — ответил Буренков набитым ртом. Он ел жадно и торопливо. — Что от немца гибнуть? И так гибнет людей...
— Это ты верно.
— Так куда мне теперь рулить? — кончив есть, спросил.
Курочка встал за его спиной, помолчал. Буренков напрягся: поймет Курочка, что здесь подвох, что легавого накормил? Нет, поверил и шепнул:
— Валяй на ту сторону, по левому берегу. Верст десять. Деревня Завражье, а там спросишь бабку Маню. У нее переночуешь. Найдет местечко... Скажешь, Курочка прислал. Мы с ней, с Марией-то, когда-то вместе гастролировали. Толковая баба была, курит страшно. Ну, не бойсь ее. Баба-яга, а душой добра. Скажешь привет, кланяйся от меня.
— А как я на левый берег?
— Пашка перевезет. Павлуха! — обернулся он к сыну. Тот крякнул недовольно:
— Только что из лодки и опять.
— Надо помочь мужику.
Павел поднялся, нахлобучил ушанку, набросил фуфайку и застучал деревяшкой к дверям.
— Только помалкивай, как поедем, — предупредил он, когда они спускались к лодке. — Тут Ковригин разгуливает да его помощничек, такой ли прыткий. Следят, куда да зачем.
— Ладно, — ответил.
Он устроился на корме, и весь путь от берега до берега, а было тут не меньше двух верст, сидел, глядя в черную воду, от которой так и несло ледяным холодом. Причалив к берегу, Павел с какой-то облегченной радостью сказал:
— Так и дуй берегом, не сворачивай никуда.
И сразу же отплыл, не сказав прощальных слов, как полагается у добрых людей.
Он присел на корточки возле кирпичной кладки, оставшейся от разрушенного дома, и уставился слепо и бездумно на эти черные глыбы воды. Он мог идти куда угодно. Он мог и правда пойти туда, в деревню, и тогда никто: ни Коротков, ни эти два уполномоченных с острова — не узнал бы о разговоре в стареньком доме возле часовенки. Но Коротков верил ему. Да и как не верить: куда бы идти по ночи сейчас? Странно только, почему об этом не подумал Курочка, почему он так легко и просто выпустил его, не предложил ночлега, не оставил до утра. Если боится милиции, мог укрыть в чужом сарае. Почему он дал направление сразу на эту бабу Маню. Может быть, Илья уже сказал о нем, предупредил? Дал приметы? И теперь Курочка распознал его. Как просто дал он адрес этой бабки, как просто его выпроводил. Он мог бы сказать, что не знает никакого Емели, мог сразу вытолкать его. Но он сказал, что знает Емелю, он дал адрес. Что это значило бы?
Буренков посидел еще немного, и ветер, дувший ему в лицо, стал размазывать скупые редкие слезинки на щеках. Он затосковал вдруг. Это находило — он называл такое чувство «уксус». «Уксус» жег ему сердце, он жег глаза до слез, он выворачивал внутренности. Бывало, в лагере, на нарах, под песни блатных, приехавших со всех концов страны, находил на него этот «уксус», и он свирепел и лез в драку к уголовникам, и он бил, и его били, бывало, до того, что уносили в лазарет.
— Эй, — тихо сказал Буренков, заметив на берегу кошку.
Она вытянулась в струну, он видел ее горящие глаза и хохотнул вдруг:
— Штраф с тебя, кошка, за нарушение светомаскировки.
Послышался мерный хруст сухих веток. Он оглянулся и увидел идущих по берегу троих людей и понял, что это Коротков и оба оперуполномоченных с острова. Значит, дождались, когда вернулся Павел, тоже взяли лодку и приплыли сюда. И выходит, что ему никуда бы не укрыться от них.
— Эй, Роман Яковлевич! — окликнул Коротков.
— Я это, — отозвался с трудом.
Они подошли, встали над ним.
— Ну, что? — спросил, присаживаясь на корточки рядом с ним, Коротков. — Есть данные?
— Есть. Баба Маня в Завражье. А больше ничего не сказал. Мол, пустит переночевать.
— Не густо, но след, — сказал Коротков, — и то ладно. Мы еды тебе принесли.
— Не надо, — помотал головой Буренков. — Поел я у Курочки. Больше не хочу.
— Ну, смотри.
— Может, тут обман? — сказал Ковригин. — Может, и нет никакой бабы Мани.
— Идти надо, — ответил Коротков.