Буренков не ответил на этот раз. Он повернулся было, чтобы идти, и тут из сарая выбежал Саша, озираясь, как ища кого-то. Увидел Буренкова и остановился.
— Уж думал, не сбежал ли наш арестант... Проснулся. Ковригин дремлет, вас нет, товарищ старший оперуполномоченный. Ну, думаю, не сносить головы.
Буренков быстро прошел мимо него в сарай.
— Не надо так, Саша, — попросил тихо Коротков. — Никуда он не сбежит. Идем к костру, посидим еще немного, погреемся — и в дорогу.
Вскоре открылась перед ними деревня, стоявшая на окраине леса, — деревня, обычная в этих краях: улица, по обе стороны ее избы, покрытая снегом земля огородов. Поваленные изгороди говорили о том, что во многих домах не было мужских рук. Кой-где из труб уже шел дым, и ветер доносил его запах.
— Вот этот, кажется, — сказал Саша, показав на дом на подклети, поодаль от других домов над оврагом. По фасаду стекла были темны, и лишь в кухне поблескивал сквозь занавеску огонек.
— Что ж, — проговорил Коротков, оглянувшись на Буренкова. — Тебе первым надо идти в гости.
Буренков даже вздрогнул. Он смотрел неотрывно на Короткова, и тот, опустив голову, заговорил уже тверже:
— Так надо. Они могут быть там. Тогда скажешь, что бежал с трудфронта, из-под конвоя. То же, что и Курочке. Мол, был на копке рва на Волге. Потом выломал доски в сортире и ушел. Это будет правдоподобно. Пришел к Курочке, которого знал еще по Рыбинску, с тридцатых годов, — сидели вместе в Софийке за галоши: он направил в деревню, отсидеться до немцев. Что немцы вот-вот будут...
Последние слова он произнес нерешительно и глухо. Буренков покашлял и поморгал нервно. Он подтянул голенища сапог, забитых глиной.
— Значит, вроде приговора мне. Коль они догадаются, что вру я? Пришьют сразу же.
— Все может быть, но я полагаю, что их не должно быть в доме. Они где-то в лесу, неподалеку. Им нельзя прятаться в доме. Соседи узнают и сообщат. Сейчас всем мерещатся диверсанты и шпионы. На всякий случай запомни этот рассказ... Коль нет их в доме, выйдешь и вернешься к нам.
Буренков не оглянулся, когда пошел. Шел он крупным шагом, вдавливая ноги в снег и оставляя крупные следы. Спина сгорбилась, и виднелись космы волос из-под смятой кепки.
— Ну, как возьмут они его в оборот? — проговорил Саша, доставая наган, проверяя барабан.
Ковригин глянул на него и передвинул ближе кобуру своего нагана. Коротков тоже ощупал свой «ТТ». Сработает ли он только? Что-то в тире ненадежно стрелял. Все подлетает, слишком сильный бой у оружия.
— Не возьмут, — ответил он. — Нет их в доме.
— Но боится он здорово, — проговорил тихо Ковригин. — За жизнь боится, а вроде бы чего трястись, раз она у него как карта под двадцать одно — перебор или недобор.
— Не боится он, — покачал головой Коротков. — Нечего ему бояться.
Буренков шел без страха. Он постучал в широкую дверь и, не дождавшись ответа, взялся за медную ручку в виде змеи, вывернутую, может, с какого-то дворянского подъезда. Поднялся в сени — запах плесени шибанул ему в лицо, и он проворчал:
— Гноит дом старуха...
В прихожей было холоднее, чем на улице, от заколоченных фанерой окон несло табачным дымом. И опять он пробурчал, может чтобы взбодрить себя, успокоить:
— Эка, садит табачищем.
Он толкнул дверь и увидел возле печи старуху в серой вязаной кофте, в валенках. Она сидела, сложив руки, и смотрела в огонь печи, на чугун, поставленный в «устье» — для того чтобы уходило пламя без искр в трубу, чтобы гасли эти искры над паром. Она оглянулась, долго разглядывала его. А он сделал шаг вперед, снял кепку, поздоровался. Она ответила, все так же не вставая:
— Будь здоров. Спозаранку — это кого же нанесло?
— Курочка прислал. Переночевать. Мол, добрая баба Маня... Пустит.
— Сам-от кто?
Он вспомнил наказ Короткова, как говорить, и усмехнулся, добавил сквозь зубы:
— Со рва бежал. С трудфронта. Через сортир. А до этого в Софийке держали.
Она сунула торопливо папиросу к зубам, желтым и крупным. Морщины на лице заиграли, побежали, как мехи гармони.
— Бывала я в Софийке-то. Надзиратель Свинец все еще стережет, поди?
— Нет, не видал. Никифор там, с тупой скулой.
— Давно это было. Не вспомню и когда. За притон взяли. Будто «малинница». А какая я «малинница». Ну, а ночевать места хватит.
Буренков кивнул и тут же заметил на стене у печи висевшую на гвозде шапку. Знакомая шапка-ушанка, и вязки желтые.
И, как почуяв опасность, вскинул резко голову. С печи смотрел на него Илья, наставив пистолет. Он смотрел и, казалось, готовился нажать спусковой крючок.
— Эй-эй, — проговорил тихо Буренков, откидываясь к стене. — Не балуй!
— Так беглый, значит? — спросил Мулла.
— Через сортир, — спокойно пояснил Буренков. — Повели в отхожее место. Ров копал я. Знаешь, наверно.
— Нет, я там не копал, — оборвал его Мулла, все так же не спуская пистолета с лица Буренкова. — Только где вера тебе? Может, ты по мою душу?
— Скажешь тоже...