Дело султана Джема полностью

До Баязида наши султаны были просто воинами, нимало не заботившимися о том, что думают о них враги. Ислам и христианский мир говорили на разных языках. Иное – при Баязиде, потому что он пожелал участвовать на равных в международной политике своего времени. Нам следовало найти общий язык – ибо говорить лишь на языке оружия было уже нельзя. Но из-за крайней нашей неопытности этот язык давался немногим. Баязиду, например. Баязид довольно умело изображал из себя императора – не воина и не вождя племени, как Осман, Орхан или Мурад.

– Новую мораль… – повторил я, не зная, что сказать. – А как понимать мою задачу на Родосе, мой султан?

– Она сложна, Хусейн-бег. – Баязид поднялся, и мне уже не удавалось прятать от него глаза. – Ты будешь молчать, они – предлагать.

– На что дозволяешь ты мне согласиться?

– Сорок пять тысяч дукатов, ни гроша больше – вот цена Джему.

Я чуть не подскочил. Сорок пять тысяч золотых дукатов! Да ведь это половина годового дохода нашей казны! Как оставшейся половиной заплатить войску, за строительство, за оружие, как выплатить жалованье тысячам государственных служителей?

– Повелитель, – сказал я, – у меня не укладывается это в голове.

Баязид-хан улыбнулся – я не любил его улыбки, она делала нестерпимо резкими и без того резкие черты Баязида.

– Потому не укладывается, Хусейн-ara, что тебе, сдается, будто мы одному человеку платим столько же, сколько всем нашим воинам и слугам. В этом твое заблуждение: мы не Джему платим и не за Джема. Это золото, это неслыханное богатство завершит то, что не сумели сделать даже победы Завоевателя: мы разъединим Запад! Каждый, усладившийся нашим золотом, станет смертельным врагом для остальных; это золото натравит королей на церковь; оно оплатит множество смертей и множество отступничеств. Я услышал совет небесных светил: мы совершаем выгодную сделку, Хусейн-бег, отделываемся дешевой ценой. Ты увидишь, – продолжал султан уже горячее, – что мое царствование ознаменуется заключением выгодных договоров. Ты будешь свидетелем того, Хусейн-бег, как христиане сами станут содействовать моей борьбе против них. До сего дня мы были угрозой и потому в известной мере сплачивали Запад; отныне мы превращаемся во врага более опасного, ибо мы платим. Не знаю, будет ли это оценено историей, Хусейн-бег, либо же я отойду в вечность государем, не покорившим ни одной державы. Да, летописцы отмечают завоевателей, а не отдают себе отчета в том, что неизмеримо труднее сохранить завоеванное и принудить признать на него твое право…

Я давно служил Баязид-хану, но, уверяю вас, никогда еще не был свидетелем такой откровенности. Баязид-хан, как и велит обычай, был скуп на слова. Видимо, тот наш разговор многое значил для султана, и он желал увериться, что я буду действовать по убеждению.

– Положись на меня, мой султан! – ответил я.

– Твое посольство имеет и другую сторону, Хусейн-бег. Ты не только условишься с Орденом о годовом содержании Джема; ты заключишь на этот счет с магистром тайный письменный договор. Мне нужна подпись Д'Обюссона под документом, который уничтожит его в глазах мира. Этим документом я буду держать его так, как не могла бы держать даже цепь.

– А если он откажется, мой султан? В конце концов просим ведь мы, а не они.

– Не откажется, это сорок пять тысяч. Ради такой горы золота человек переступит через большее, чем незапятнанное имя. Впрочем, без договора не возвращайся, Хусейн-бег.

Так звучали веления Баязид-хана. Он высказывал их как бы мимоходом, но мы знали, что от этого они не становятся менее обязательными. Даже наоборот.

– Не сказал бы, что на этом твоя задача кончается. Хусейн-бег, – продолжал султан. – Будучи на Родосе, ты выразишь желание поехать во Францию, дабы собственными глазами удостовериться, что мой брат жив и нам есть за что платить. Пусть монахи не привыкают получать деньги под честное слово! Передашь Джему мое письмо – можешь прочесть его, оно полностью повторяет прежние. Но коль скоро мы желаем видеть Джема, надо иметь на руках нечто для передачи ему, не так ли?

Я молча кивнул. Моя задача теперь представлялась мне особенно трудной. Превеликий аллах, какую работу задач нам этот своевольный юноша! И в какие вовлек расходы! Я громко вздохнул от обиды и огорчения.

– Не принимай этого так близко к сердцу, Хусейн-бег! – бросил мне Баязид с кислой усмешкой. – После завоеваний моего отца мы так или иначе должны были вступить е какие-то связи с теми, кто еще вчера не желал даже произносить нашего имени. И вот сам аллах даровал нам такой случай: сегодня мы и христиане ведем переговоры, ищем общий язык. Вознесем за это хвалу ему!

И Баязид-хан действительно опустился на колени, спрятал лицо в ладонях. Словом, погрузился в молитву. Он часто делал это, и я спрашивал себя, выражение ли это глубокой веры, либо же мой повелитель таким способом обрывает разговор, бежит от досадных вопросов.