Он еще хочет порассуждать по этому поводу, но тетя Лиза его перебивает и начинает расспрашивать о том, как там кума. Оказывается, кума ничего, прихварывает, но ходит и по дому управляется.
— Платки-то вяжет?
— Вяжет, а как же. А в последнее время, как прихварывать начала, все дома да дома, так платки у нее главным делом стали. Два-то я вон с собой привез, — и он кивает в сторону рюкзака.
— Продавать будешь?
— Ну, из меня продавец, как из моей старухи председатель. Дочери отдам. А она уж пусть распорядится. Понадобится — себе возьмет, не понадобится — продаст.
— Вяжет-то кума из своего пуху?
— Из своего, конечно, неужто покупать будем. Под серый-то платок у нас коза давнишня, на днях двоих принесла. А недавно вот я из-за Уралу белу козу привез — под паутинки. Вроде хороший пух должон быть.
— А эти платки, что привез, — серы?
— Серы.
— Покажешь потом.
— Покажу. Они у меня не засекречены.
— У дочери еще не был, кум?
— Нет. С вокзала — прям сюда. Я уж и то к тебе, кума, давно собирался заглянуть, а тут подумал, что этак до самой смерти можно прособираться.
Позабывшись, тетя Лиза все расспрашивает и расспрашивает, пока Вера, взявшая на себя все заботы, не прерывает ее:
— Тетя Лиза, хватит тебе разговаривать-то, гости выпить хотят.
Тетя Лиза схватывается, встает, велит разливать и начинает хлопотать возле стола.
Все поднимают рюмки и провозглашают кто во что горазд: «За ваше здоровье!», «За ваше!», «С новым знакомством!», «С гостем тебя, тетя Лиза!», «С прошедшим праздником!», «С наступающим!»
— Это с каким?
— А не важно.
— За здоровье наших девушек! — выкликает Михаил.
— За здоровье наших мужичков! — откликается Света.
И все хохочут.
Тетя Лиза церемонно чокается с кумом и степенно говорит:
— Ну, со свиданьицем, Петр Лексеич. Твое здоровье и здоровье кумы — пусть поправляется.
— Твое здоровье, кума. Со свиданьицем.
Выпивают, закусывают. Петру Лексеичу хозяйка наливает еще и штрафную. Он без долгих упрашиваний выпивает и ее — с приговорами, с шутками, так что эта штрафная превращается в некоторое подобие короткого представления, сопровождаемого добавлениями, репликами и шутками сидящих вокруг.
А чуть погодя встает Аня, поднимает наполненную собственной рукой рюмку и торжественно говорит:
— А я хочу, чтобы все выпили за новую ажурницу — за Веру вот, которая первый настоящий платок связала, — и она кивает на паутинку, растянутую на пяльцах. — Так что в нашем полку прибыло, за это и выпьем по всей.
Слава эти воспринимаются с шумным одобрением:
— За новую ажурницу!
— За платок!
— Чтоб распушился сразу!
— Наоборот, чтоб долго не пушился!
— Дай бог не последний!
— Со способной ученицей тебя, тетя Лиза!
Вера смеется вместе со всеми, отмахивается: «Да ладно вам!» И в это же время она, видать по всему, очень довольна. Тетя Лиза тоже.
А кум поворачивает к паутинке и спрашивает:
— Это чья же работа? Ее, что ли?
— Ну да. Веры вот, моей племянницы, — отвечает тетя Лиза.
— Племянницы? Это с какой же стороны?
— Да Ксеньина дочь.
— Ты погляди-ка! — изумляется он, всматривается в лицо Веры и уточняет: — Это ведь та самая белобрысенькая соплюшка, что мимо нас в школу бегала! И на вот тебе — баба настояща и платки уж вяжет. Ну-у, кума, время-то как летит, нам с тобой уж совсем, видать, мало жить осталось.
После здравицы в честь Веры и ее платка за столом становится совсем шумно. Заговорили все. Говорят, разделившись на маленькие группки по двое, по трое. А тетя Лиза опять приступает с расспросами к куму. Но он вдруг приостанавливает эти расспросы протестующим возгласом:
— Да что это, кума, все про нас да про нас! Расскажи, как ты-то живешь! Одна ли живешь?
— Одна. Вот девчат на квартиру взяла, чтоб веселее было. Да еще иногда один молодой человек живет здесь вот, в боковушке.
— А сын-то не при тебе?
— Да ну, сын, — в сердцах машет тетя Лиза. — Шатацца все. Все ездит. Сейчас где-то под Ленинградом. Я уж две паутинки ему услала — для ухажерок. Может, думаю, женится да осядет. Да куда там. Ну, не забыват, правда. Деньжонки нет-нет да пришлет. Недавно посылочку от него получила, а в ней кофта финска и две комбинации германски — прям загляденье, трогать их боязно. А на что они мне? — и она тяжко вздыхает. — Мне бы внучонка понянчить, вот бы в радость. Я эти комбинации одну Вере вот отдала, другую соседкиной дочери продала.
— Ну, он ездит, может, по хорошему делу?
— Да вроде плохого за ним ничего не примечалось. Только вот беспокоюсь, что шатушшый. И в кого такой?
— Ну ему вроде есть в кого: твой дядя Семен, отца твоего брат, таким был.
— Да уж сама грешу на дядю Семена.
И они начинают вспоминать про того беспокойного дядьку и про его наезды в поселок из дальних неведомых мест.
