Женщины так увлеклись обсуждением платков, разговорами о них, что уж забыли об угощениях, о гулянке, обо всем на свете. Этим заинтересовывается кум Петр Лексеич и подходит к ним. Он обводит взглядом всех, видит в центре тетю Лизу, видит лежащие на кровати пуховки, паутинные начатки Светы и Оли, осматривает паутинку Веры и весело говорит:
— Ну-у, кума, да у тебя тут целая пухартель образовалась. Возьмите меня в руководители.
— Айда, — отзывается тетя Лиза, — как раз руководителя-то еще и не выбрали.
— А их не выбирают, их присылают. Считайте, что меня прислали.
Женщины смеются и живо начинают обсуждать достоинства и недостатки самозваного руководителя. И тут тетя Лиза спохватывается и напоминает куму о тех платках, которые он привез и которые обещал показать. Он направляется к своему рюкзаку.
Вскоре возле тети Лизиной и Аниной пуховок ложатся еще две. Женщины плотно обступают кровать, начинают их рассматривать.
Тетя Лиза берет один платок, изучает его, бережно пропуская между пальцами, и, одобрив, откладывает. Потом начинает осматривать другой.
— Да он, вроде, составной, — говорит она сама себе. — А тут, вроде, и не кумы работа. — И спрашивает у кума: — У этого что же — середка привязана, что ли?
— Стало быть так, — отвечает он. — Ей Дуська Ишкайчиха вязала. Она одни середки вяжет.
— Господи, да как так можно, — удивляется тетя Лиза, — всю жизнь на одних середках сидеть. Бестолкова кака баба. — И тут же добавляет: — В мать, стало быть. У нее такая же мать никчемна была. Старуха-то Ишкайчиха — совсем другое дело, та в Тюминых. А эти пошли в Гуськиных. Из Тюминых-то в поселке кто остался еще?
И между ними опять затевается разговор о том, кто еще остался, а кто уехал.
Потом снова все возвращаются к платкам. И Аня договаривается с Верой о точном дне, в который можно прийти к тете Лизе, чтобы учиться вязать паутинки.
Наконец, платки откладываются и укладываются в предназначенные для них места.
Женщины еще долгое время толкуют и рассуждают о платках. Нарассуждавшись, они начинают поговаривать, что пора и честь знать, пора собираться и провожаться. А мужики тянут еще выпить напоследок. Точнее, зятья тянут, а Федор оказывается их молчаливым союзником. И тут обнаруживается, что выпить нечего — спиртное кончилось. Это повергает мужскую половину в уныние. А зятья так переживают, что начинают нервничать и ругаться. Вскоре между ними, однако, затевается разговор вполголоса. В него вплетается имя какой-то Клавки, у которой всегда все есть и которая всегда выручит. Вера отчаянно пытается отговорить зятьев от их намерения, но ее уже не слушают.
Тут появляется Петр Алексеевич, ходивший «до ветру», вслушивается в разговор мужиков, начинает понимать, в чем их затруднение, и вдруг произносит тихонько так, вроде для себя:
— А ведь у меня там есть.
Женщины угрожающе таращат на него глаза, предупреждающе машут руками, по он притворяется, что ничего не видит, не понимает, и неторопливо направляется к своему рюкзаку. Шарит там, достает что-то завернутое в газету и скромно говорит:
— Чемергес вот.
Он снимает газету и ставит на стол объемистую бутылку без этикетки, заткнутую чистой тряпочкой, обернутой в целлофан. По этой самодельной упаковке нетрудно догадаться, что в бутылке тот самый бешеный напиток, от которого глаза лезут на лоб и хмель скапливается в голове ровным счетом на двадцать четыре часа. Кроме общероссийского названия, он имеет еще сотни других. Здесь он называется чемергесом.
Появление чемергеса встречается восторженным и благодарным ревом мужиков. Женщины уж тоже не противятся, махнули на все и только смеются.
Начинают разливать, и тут же с того конца стола заводят:
И дальше дружно, с выкриками, даже с притопываниями все до одного, а девушки громче всех:
Песня эта — без конца и края. Несколько раз ее прекращают — вроде бы все, но потом кто-нибудь вспомнит еще куплет, а то и присочинит, и опять идет продолжение.
Зятья и Федор в восторге от кума и то и дело приговаривают:
— Ну и Петр Лексеич, ну молодец, вот выручил!
— Женщинам тоже налейте! — кричит Аня мужикам.
— Еще чего! — протестуют они. — Вы вон никак не хотели и нам палки в колеса вставляли.
Однако женщины добиваются своего, и им тоже приходится налить. Добиваются однако они не потому, что так жаждут отведать тот напиток, а чтобы мужикам меньше достались и они окончательно не упились бы.
