— Да вон она — у тебя в правом кармане.
— Вот черт, действительно, — смущенно говорит тот, что в шлеме.
Он достает из своего кармана и расправляет на свободном конце лавки огромный чертеж-синьку, весь истрепанный и в самом деле очень напоминающий сильно поношенную солдатскую портянку, только намного длиннее и шире ее. Это план четвертого этажа.
Здоровяк утыкается в чертеж, долго смотрит, потом обращается к напарнику:
— Что-то я не пойму, ты посмотри. Ты вроде больше в этом деле волокешь.
Рыжебородый смотрит в план, рассуждает вслух:
— Так, здесь мы пробили, здесь не надо, здесь пробили… Вот, — тычет он пальцем в чертеж, — тут долбить. Через две стены, через один кабинет, вон в ту сторону.
— Ага, понятно. Ну, я пошел.
— Иди, а я пока покурю здесь.
Тот, что в шлеме, подхватывает пневмомолоток и уходит.
Плотник Василий, все это время неотрывно следивший за действиями крепыша в кроличьей шапке, теперь, когда тот освободился, спрашивает:
— Ты из гелиевого? — в голосе его слышится и интерес, и уважение.
— Это мой напарник из гелиевого, — отвечает крепыш, закуривая, — а я из научно-исследовательского, вот их коллега, — кивает он в сторону троих, сидящих рядом.
— А-а, — разочарованно тянет плотник. У него даже получается нечто близкое к «э-э» и голос вроде скрипит от неудовольствия.
Но тут его взгляд падает на кучу обломков и осевшей пыли, которые оставил в углу так ладно управлявшийся с пневмомолотком бородач, и плотник, видимо, простив ему его принадлежность к научно-исследовательским, заговорщически подмигивает и спрашивает:
— Ты сейчас выпить хочешь?
— Выпить я всегда хочу, — слышится в ответ.
— Хот, твою в душу, — хорошо ответил, — хлопнув в ладоши, восклицает плотник и кричит: — Айда!
Рыжебородый занимает место среди сидящих, выпивает поданные ему полстакана водки.
Некоторое время он молча ест. Его борода ездит в такт движениям жующего рта. Она, эта борода, видать по всему, была когда-то обихоженной и окультуренной, как это и положено у научно-исследовательских сотрудников, а теперь сильно запущена, разрослась во всю широту и мощь и придает своему обладателю некоторую похожесть на лешего.
— Ты давно на стройке? — спрашивает его плотник.
— Давно, — отвечает лешеобразный сотрудник, — раньше всех сюда пришел, даже раньше вас.
— Да ну! А что же это тебя по стройкам так гоняют?
— Вот так уж сложились обстоятельства и судьба повернулась, — говорит бородач неопределенно.
Кто-то замечает, что причина тут одна — нехватка рабочей силы. Некоторое время рассуждают на эту тему. Потом, выяснив и уточнив, сколько еще осталось до конца обеденного перерыва, все начинают подниматься и разбредаться кто куда.
Через некоторое время в бытовке остаются только двое — Софья и Коля Фролов. Софья убирает остатки еды, снимает газеты, сворачивает в них обглоданные и обгрызенные куски — вообще прибирается. Потом ложится на лавку на спину и закрывает глаза. Коля устраивается на другой половине. Их головы оказываются рядом, на одной фуфайке, а ноги — на противоположных концах лавки. Софья что-то бормочет сквозь дрему, и они оба, наконец, затихают.
Но ненадолго. Вскоре в бытовку врывается Славка и орет заполошным пожарным голосом: «Раство-ор!» Коля и Софья вскакивают с лавки. Входят трое научно-исследовательских. Славка хватает носилки, хватает ведра и выскакивает из бытовки. Остальные делают то же. По пути Славика забегает в женскую бытовку-раздевалку. Здесь он многословнее:
— Девушки, раствор привезли! Собирайтесь, пошли да поживее!
И бежит дальше.
Следом туда же забегает Софья. Она не ограничивается одним лишь оповещением о растворе, ее заход действеннее, голос категоричнее:
— Девчата, веселей, некогда мяться! Где у вас ведра, где носилки? Старшая где?
Из раздевалки начинают выходить, и Софья бежит дальше.
Вообще сейчас все здесь бежит, все торопится, все кричит, суетится, сталкивается, чертыхается и устремляется по огромному сквозному коридору в одном направлении — к выходу.
На улице шум и суета: еще бы — народу понабежало со всех пяти этажей. Привезли сразу два раствора: «известку» и «цемент». И все торопятся побольше и побыстрее набрать, потому что, во-первых, он моментально замерзает, во-вторых, он не бесконечен и, в-третьих, чтобы поскорей уйти с холода в тепло. Там — веселенькая картина, настоящее светопреставление. Раствор курится паром, вроде даже дымит и похрустывает на тридцатиградусном морозе, пар сгущается в туман, самосвалы грохочут, опрокидывая кузова, и грохочут, колотя по ним, выбивальщики, слышится какое-то жужжание и гогот, — словом, ад. И в этом аду, в этом дыму и тумане корчатся, ежатся и приплясывают в фуфайках, куртках, в шапках, кепках, платках и черных сатанинских шлемах.
Славка и Софья в ожидании своей очереди отплясывают возле пустых носилок нечто похожее на краковяк. Славка в такт приговаривает: «Эх, и маманя Груня, да и папаня Груня, да и та-та да ра-та…» Софья, снявши рукавицы, подсовывает руки под Славкину куртку, под свитер, под рубаху, аж к самому телу.
— Да ты что, чокнулась — они ж холодные! — ошалело кричит Славка.
