— Спасенъ, спасенъ, голубчикъ, говорилъ, едва-едва удерживая слезы, Бенескриптов — за большое дѣло я не возьмусь теперь, гордость меня и то погубила… хорошо-бы хоть какъ-нибудь прожить…
— Что-жь вы будете дѣлать? спросила Лиза.
— Собрался съ добрыми людьми… въ долгій путь, буду скитаться съ ними…
— Я не понимаю…».
— Эхъ! вскричалъ Бенескриптов: —коли-бы я на что-нибудь годенъ был для васъ, родная моя Лизанька, я-бы здѣсь и кости сложилъ, въ этомъ проклятомъ Петербургѣ!..
— Нѣтъ, перебила его Лиза, — для меня не нужно; я здѣсь не останусь, я тоже уѣду, и васъ съ собой не возьму, хоть и люблю васъ очень… для меня вы не можете- быть все… я не хочу. Будемъ жить: вы въ Россіи, я тамъ…
И она показала рукой вдаль.
— Гдѣ-жь? почти съ испугомъ выговорилъ Бенесриптовъ.
— Откуда я пріѣхала. Такъ я рѣшила, и прощаюсь съ вами сегодня… Вы когда ѣдете?.. говорите правду.
— Положили мы завтра, да теперь что-же…
— Нѣтъ, нѣтъ. Для меня не оставайтесь! Куда вамъ писать?
— Да вы ужь лучше дайте вашъ адресъ… а мы вѣдь скитаться будемъ…
— Я у Борщовыхъ живу. На его имя и пишите, и дайте мнѣ честное слово, нѣтъ… какъ другъ… это лучше… что вы не постыдитесь меня, когда вамъ будетъ плохо?
Бенескриптов привлекъ ее къ себѣ и поцѣловалъ въ лобъ.
Возвращаясь, Ѳедоръ Дмитріевичъ проходилъ мимо нѣсколькихъ «виноторговль», и ни въ одну его не манило.
Простившись съ Авдотьей Степановной и съ Бенескриптовымъ, Лиза уже никуда не выходила, кромѣ своей гимназіи. Ее не тянуло и гулять. Съ Катериной Николаевной она стала немного разговорчивѣе, но не ласкалась къ ней.
— Скажите мнѣ, Лиза, спросила ее та вечеромъ того дня, когда она ходила на свиданіе съ Бенескриптовымъ — хорошо-ли вамъ у насъ?
— Мнѣ лучше нигдѣ-бы не было… въ Петербургѣ, отвѣтила сосредоточенно Лиза.
— Гдѣ-бы вы хотѣли провести лѣто?
— Я не знаю Россіи; можетъ быть, вездѣ точно такъ-же, какъ и здѣсь… На Волгѣ хорошо…
— А вамъ туда хотѣлось-бы… къ Авдотьѣ Степановнѣ?
Вопросъ Катерины Николаевны заставилъ съежиться Лизу.
— Я ее больше не должна видѣть, проговорила она еще сдержаннѣе.
Больше отъ нея Катерина Николаевна ничего и не добилась; но этотъ маленькій «interrogatoire» (такъ Лиза назвала его) убѣдилъ Катерину Николаевну, что ея питомица что-то такое затаила въ себѣ.
— Оставь ты ее въ покоѣ, сказалъ ей на другой день Борщовъ, когда она сообщила ему свои наблюденія надъ Лизой, — Что за тревожность у тебя такая!.. Дѣвочка растеряла разомъ всѣ свои привязанности, а ты къ ней пристаешь.
Катерина Николаевна перестала «приставать» къ Лизѣ.
В теченіе нѣсколькихъ дней Борщовъ и Катерина Николаевна о чемъ-то все совѣщались. Лизѣ приходилось присутствовать при этихъ совѣщаніяхъ, происходившихъ и за обѣдомъ, и по вечерамъ. Рѣчь шла о какомъ-то собраніи, которое должно было произойти въ скоромъ времени въ ихъ квартирѣ. Лиза прислушивалась и потомъ, сидя въ своей комнаткѣ за уроками, разбирала про себя все ею слышанное. Она видѣла, что оба, и Катерина Николаевна, и Павелъ Михаиловичъ, были недовольны, не то собою, не то тѣмъ, какъ у нихъ подвигалось ихъ дѣло. Они хотѣли заинтересовать въ немъ всѣхъ «хорошихъ людей», какъ выражалась мысленно Лиза, и этихъ хорошихъ людей надо было искать между женщинами.
Павелъ Михийловичъ дѣлалъ сортировку хорошимъ женщинамъ; Катерина Николаевна спорила съ нимъ, находя, что онъ слишкомъ «нетерпимъ». Это слово Лиза запомнила, а также и то, которое Борщовъ употребилъ въ отвѣтъ Катеринѣ Николаевнѣ:
— А иначе, вскричалъ онъ, — выйдетъ безпринципіе!
Какой это мудреный русскій языкъ, подумала при этомъ Лиза — этакого слова нельзя сдѣлать ни по-фран-цузску, ни по-англійски…»
Всего больше спорили они о двухъ какихъ-то хорошихъ женщинахъ: одну звали Елена Васильевна, другую Лидія Петровна. Лиза не помнила, бывали-ли онѣ когда-нибудь у Катерины Николаевны при ней. Она видѣла, что за приглашеніе Елены Васильевны стояла Катерина Николаевна.
— Совсѣмъ ее не нужно! восклицалъ Борщовъ, шагая по гостинной, гдѣ велся разговоръ.
— Да почему-же? возразила Катерина Николаевна.
— Развѣ ты не знаешь, что ея дѣятельность вся исходитъ изъ мистическаго начала?
— Нужды нѣтъ!
— Какъ нужды нѣтъ? постыдись, что ты говоришь!
— Я говорю: нужды нѣтъ, и вотъ почему: Елена Васильевна — живой человѣкъ. Мы съ тобой на то и тутъ, чтобы не допускать въ наше дѣло мистическаго направленія…
— А хочешь пригласить какую-то ясновидящую!..
— Погоди… намъ необходимо сочувствіе и поддержка женщинъ, любящихъ добро… все равно, какъ-бы онѣ его ни любили и чему-бы онѣ ни вѣрили…пускай и онѣ хлопочутъ, распространяют нашу идею, доставляютъ намъ тѣхъ, для кого мы работаемъ… а тамъ ужь наше дѣло не допускать ихъ до дальнѣйшаго вліянія…
— Нѣтъ, обрѣзалъ Борщовъ, — я считаю такую практичность весьма скабрезною…
— Ужь и скабрезной!..
— Да. Надо, чтобы всѣ наши пособники были нашихъ принциповъ. Твою Елену Васильевну достаточно знаютъ за женщину, пропитанную какой-то смѣсью елея съ прекраснодушіемъ.
«Прекраснодушіе, отмѣтила Лиза, — voilà encore un mot!.. Ахъ, какой мудреный русскій языкъ».
