Минутъ чрезъ десять всѣ разсѣлись. На диванѣ сидѣла Катерина Николаевна и рядомъ съ нею та, которую Лиза признала за Елену Васильевну. По бокамъ помѣстились: красивая блондинка и признанная Лизой за Лидію Петровну. Въ углу, окола камина усѣлась маленькая черная женщина. А у окна размѣстились остальныя; дѣвицы на одно лицо нѣсколько поодаль.
Борщовъ сталъ посрединѣ комнаты и, покачиваясь взадъ и впередъ, началъ говорить.
Лиза привыкла къ его языку, но все-таки многое отъ нея ускользнуло. Она очень хорошо поняла главную мысль его рѣчи, тѣмъ болѣе, что толки его съ Катериной Николаевной вертѣлись все около той-же темы.
«Зачѣмъ онъ такъ много говоритъ, думала она: — c’est si simple! Развѣ онѣ дурочки? Что нужно? Нужно работать… pas même ça… il faut sympathiser[67]… развѣ это такъ трудно?»
— Дѣло наше вновѣ, слышался Лизѣ голосъ Борщова, поднимавшійся постепенно до высокихъ нотъ — безъ женскаго сочувствія оно пропало!..
«Pourquoi le dit-il? спрашивала себя Лиза: — c’est clair comme bonjour».[68]
— Вы видите нашу программу, слышалось Лизѣ; — но можемъ-ли мы ее выполнить одни? Конечно, нѣтъ! Намъ нужны пособницы во всѣхъ слояхъ общества.
«Encore une phrase inutile! критиковала Лиза. — Comme qui dirait: bonnet blanc — blanc bonnet».[69]
Борщовъ говорилъ еще минутъ съ десять. Лиза наблюдала: внимательно-ли слушали его. Она осталась довольна только Еленой Васильевной да маленькой женщиной въ кофточкѣ. Лидія Петровна смотрѣла строго и серьезно, но выраженіе ея рта очень не нравилось Лизѣ. Блондинка, придавъ себѣ мечтательный видъ, перебирала локонъ своего шиньона. Дѣвицы на одно лицо сидѣли точно въ классѣ.
«Des barbouilleuses!»[70] обозвала ихъ Лиза.
Послѣ Борщова заговорила Катерина Николаевна.
«Mais c’est toujour: bonnet blanc — blanc bonnet, воскликнула про себя Лиза, слушая ее. — Вѣдь онъ ужь сказалъ то-же самое!.. Via du verbiage».
Ей стало вдругъ стыдно, что она такъ осуждаетъ своихъ опекуновъ. Звукъ голоса Катерины Николаевны былъ особенно нервенъ, искренность тона прорывалась наружу; но она часто путалась въ словахъ, желая, видно, выражаться покраснѣе.
«Comme cest tourmenté!» чуть не вслухъ выговорила Лиза. Ей было симпатично то, что говорили Борщовъ и Катерина Николаевна, но она осталась при томъ мнѣніи, что сказать это должно было въ нѣсколькихъ словахъ. Поэтому-то ей и сдѣлалось подъ-конецъ жалко ихъ.
«Ils sont très convaincus!» сочувственно рѣшила она, и когда Катерина Николаевна кончила, вниманіе ея удвоилось: она ждала не дождалась, какъ поведутъ себя всѣ эти «хорошія женщины».
Наступило молчаніе, довольно-таки томительное. Оно тлилосъ всего какихъ-нибудь двадцать секундъ, но его давленіе одинаково испытали и Борщовъ съ Катериной Николаевной, и Лиза.
Она готова была пари держать, что первой заговоритъ маленькая женщина въ кофточкѣ.
Лиза не ошиблась. Маленькая женщина вскочила первая съ своего мѣста и заговорила хриплымъ голоскомъ такъ скоро и сбивчиво, что Лиза въ первыя минуты, ничего не могла понять.
«Ah! comme elle patauge! comme elle patauge!»[71] думала она съ сокрушеніемъ.
Отдѣльныя слова врѣзывались въ ухо Лизы, но связи между ними она не въ силахъ была уловить.
А маленькая женщина мялась на свогмъ мѣстѣ, какъ-то все качаясь изъ стороны въ сторону и сильно жестикулируя. Хриплый голосокъ ея безпрестанно обрывался, она усиленно переводила духъ и опять пускалась въ говореніе.
«Dieu! qu’elle s’embourbe!»[72] шептала Лиза.
— Мы готовы на это дѣло, слышалось Лизѣ: — и здоровыя педагогическія начала… т.-е. я хочу сказать…
И опять она сбилась, и опять понеслась… Ее даже ударило въ испарину.
Точно на помощь къ ней выступила Лидія Петровна. Эта говорила совсѣмъ не такъ. Она точно читала по печатному, отчеканивала слова и безпрестанно облизывалась. Лизу раздражалъ ея отчетливый, звонкій и сухой голосъ. Она слушала, слушала и вдругъ задала себѣ вопросъ:
«Que fait-elle: blâme-t-elle ou loue-t-elle?»[73] Она такъ и осталась въ недоумѣніи…
Катерина Николаевна начала горячо возражать Лидіи Петровнѣ. Борщовъ сначала молчалъ, но потомъ и онъ сталъ возражать, хотя и гораздо сдержаннѣе.
— Иначе, рѣзко выговорила та, которую Лиза обозвала «maitresse-fomme», — ваше дѣло будетъ филистерской забавой.
«Что такое: филистерской? спросила себя Лиза и отвѣтила: — Ça doit etre: bourgeois I»
Тутъ и Борщовъ покраснѣлъ и заговорилъ высокой фистулой, и заходилъ по комнатѣ. Лидія Петровна не уступала ему и, передергивая ртомъ, выпускала изъ него отчетливыя фразы, которыя Лиза могла-бы заучить наизусть — такъ онѣ звонко откликались въ ея ухѣ.
Вмѣшалась и маленькая женщина. Она только похрипѣла и помахала руками, но никого не убѣдила.
«Excellente personne, думала Лиза, — mais pas forte, pas forte du tout!» [74]
Споръ затянулся-бы, если-бъ та, которую Лиза назвала Еленой Васильевной, не остановила его своимъ участіемъ. Она обратилась къ спорившимъ такъ кротко, что они вдругъ смолкли. Какъ только она заговорила, Лиза почувствовала что-то особенное въ ея тонѣ.
«On dirait une soeur de charite» [75], подумала она.
