Иван Иванович хотел сказать ему про то, что он, Селезень, любит баб, но не имеет для этакого дела силенок, и потому все говорят, что у него имеется настойка целебного корня; однако страх воротиться пустым заставил его воздержаться от такого высказывания.
— Ну нет так нет, — Иван Иванович направился к двери и, приоткрыв ее, глядя в высоко поднятые брови Селезня, проговорил так, что тот мотнул головой, будто его душили: — Тебя, Ипат, живьем совесть заест!
«Тоже — нравственник. Голодраный мужик! Мною дурища тогда побрезговала. Но я ж, однако… культурный деятель». Ипат Антонович крикнул ему в окно подождать и, отыскав крошечный, с наперсток, пузыречек, вынул из шкафа другой, во много раз больший, нацедил из него и с этим вышел торжественно на крыльцо.
— Возьми… А чтоб ты знал, за-ради, так сказать, сведения, в некотором роде… подпустили тогда утку относительно моего ухаживания за Дарьей.. Я это, Тишков, заявляю конфиденциально, чтоб пресечь разговоры. — Селезень со значительным видом протянул ему пузыречек. — Между прочим, слухи о том, что я был, так сказать, в Ерофееве коновалом, распущены моими врагами. Ты меня не любишь, а я, видишь, добрый и отношусь широко.
— Добыл, добыл! Родная моя! — завопил Иван Иванович еще под окнами своего дома, кинувшись в сенцы. — Живая? — спросил он с дрожью в голосе Степина.
Тот сидел мрачный, махнув рукой:
— Дело худо, Иван, — как бы не кончилась.
Помогла ли клюква, или же настойка женьшеня, или горячая, не менее горячая, чем в молодости, любовь и внутренняя молитва Ивана Ивановича, или же все переборола жажда жизни, дух Дарьи Панкратовны, или же вследствие всего этого вместе, но только на пятый день после того она круто пошла на поправку и вскоре встала с постели.
— Спасибо тебе, Иван, — и она низко поклонилась мужу.
А по Демьяновску все давались диву:
— Гляди, Иван-то Тишок чуть сам из-за женки не преставился, — говорил в магазине Матвей Корзинкин.
— Чудно, — покачала головой Анастасия Прялкина, — по-нынешнему так жить — скоро откинешь копыты.
В тот же день старики Тишковы получили наконец-то письмо от Зинаиды — они уже давно поджидали его. Наталья вскрыла конверт, скользнула глазами по листку из ученической тетрадки.
— Читай! — коротко приказал отец.
Зинаида писала: «В другой раз с сыном на руках выйти, сами знаете, не так-то просто. Да я и не гоняюсь за штанами. А с этим дубарем, с Кузовковым, я никогда не сойдусь. Он уже делал заход, да ушел несолоно хлебавши».
Иван Иванович, взяв листок и надев очки, внимательно, раз пять подряд, пробежал письмишко сам, — строчки, будто сенные блохи, прыгали в его глазах.
— Может, еще и найдется кто, — сказала Дарья Панкратовна.
— Чем с плохим — лучше одной жить, это Зина написала верно, — заметил одобрительно Иван Иванович. — Ну славно, что ты поднялась, Дарья Панкратовна! — горячо воскликнул он.
— Ох, Иван, Иван! — только и выговорила с любовью та.
Сидели, притихшие и взволнованные, всей большой семьей за широким столом, за самоваром. Дети, кроме Зинаиды, собрались к выздоровевшей матери и ухаживали за ней.
«Вот они какие у меня! А мой Иван Иванович — вдвойне молодец!» — Еще слабая Дарья Панкратовна украдкой смахивала светлые слезы с ресниц.
— Цело наше гнездо. Живо! — с большим воодушевлением произнес Иван Иванович; Дарья-то Панкратовна, одна она, знала глубокую тревогу своего Ивана, — признавался же он ей наедине, что сильно боялся разорения насиженного гнезда. «Мы помрем — тут должны остаться наши дети. Страшно запустение родного очага!» — сказал он жене в ту минуту тревоги.
Выйдя наружу впервые за столько дней, Иван Иванович свернул из Егорова кисета закрутку, долго стоял вместе с ним на холодном ветру около крыльца, заглатывал острый, как горчица, дым, радуясь тому, что в мире ничего не рухнуло и жизнь, пусть не гладкая, стояла на тех же основаниях.
Старик Князев, увидев из своего огорода мужиков, подошел к ним. Он только что вернулся от сына Кирилла, у которого пробыл три месяца в гостях, и теперь был не по-здешнему подстрижен, на голове у него боком сидела шляпа, топорщилось дыбом необмятое добротное, драповое пальто.
Иван Иванович еще не говорил с ним о том, что он там видел и как живет теперь Кирилл.
«А мог бы за старухой приехать да сбывать дом. Значит, не обольстился мятными пряниками Егор!» — подумал с радостью Иван Иванович.
— Ну, как там Кирюха? Где робит? — спросил Степин, закручивая папиросину из кисета Ивана Ивановича.
— На стройке прорабом, — ответил Князев, стыдясь перед мужиками за сына.
— После директорства большой электрической станции и черной-то «Волги» небось ему не ахти весело? — как всегда, прямо высказался Степин.
— Сын уж многое понял, — вздохнул Князев.
— А как же иначе? — сказал Иван Иванович. — Так и должно быть. В человеке всего много: и хорошего, и дурного. Первое-то кроет, как кроет свет тьму.
