Тут же распахнулась дверь, и огромный Ращупкин в шинели и шапке вырос в коридоре. Залетаев посторонился и козырнул командиру полка, а Курчев, не выдержав распиравшей его радости, побагровел и выдохнул:
- Спасибо, товарищ подполковник.
- В армии, лейтенант, младшие по званию не благодарят, - презрительно, будто сплевывая, бросил на ходу Ращупкин.
Вечер обошелся без бутылки, потому что Лешка-военторг, прихватив сопровождающим оклемавшегося Федьку Павлова, отбыл за продуктами в Москву. Летчик ушел к буфетчице, и Борис, воротясь в финский домик, думал уже завалиться и дать храпака (благо в соседней комнатенке сладко посапывал Секачёв), но, чувствуя, что от мгновенного поворота судьбы сразу заснуть не удастся, потоптавшись в комнате и нервно помешав угли в топке, выскочил, не надевая шинели, к монтажницам.
Ветер разгулялся и фонарь у забора раскачивался, как взбесившийся маятник. По улице вверх от КПП споро шагал стройный офицер, и Курчев, угадав в нем Морева, быстро перескочил улицу и через участок майора Чашина прошел к домику монтажниц.
- Бегство - и нечего врать, - сказал вслух. - Бежишь и неохота тебе вовсе бороться за общее или частичное благо. И справедливость ты видал в гробу и в тапочках.
- А пальба вверх? - перебил себя, скользя накатанной ледяной дорожкой, по которой утром со смехом съезжали обитательницы девчачьего домика.
- Пальба ни при чем. Пальба - естественная реакция на хамство и мордобой. А вообще тебе на всех наплевать. Ты лентяй и этот, как его... в общем - себялюбец.
- Я хочу объяснить мир, - снова перебил себя.
- Я хочу объяснить, что к чему, где свобода, а где необходимость.
- Не строй из себя ученого!..
- Да, ученого. Дело ученого объяснить, что к чему, так, чтобы все поняли.
- А неуча - переделать?
- Нет. Если неуч начнет переделывать, то опять - двадцать пять. Мочало - сначала. И вообще, не придирайся к слову. Дело ученого, чтоб вовсе не было неучей. Вот как, - обрадовался, будто впрямь нашел ответ, если не на все, то хоть на часть вечных вопросов.
- И многих ты обучил? - не унимался в нем второй, злобный и саркастический Курчев, тот, что всегда выбирал неподходящее время и с охотой мотал душу и нервы.
- Сколько мог, столько мог, и не приставай, - буркнул Борис, вытирая в сенях ноги о большую новую тряпку.
В проходной комнате три младших огневика и пятеро монтажниц пили чай с круглыми черными коржиками.
- Не запылился, - присвистнула Сонька-перестарка, отрывая накрашенные губы от блюдца. Она сидела на койке рядом с только что сменившимся с дежурства младшим лейтенантом и явно имела на него виды. Второй "микромайор" сидел на койке рядом с длинной, сухой, очень некрасивой инженершей Томилиной и говорил с ней о децибелах. На краткосрочные шестимесячные курсы, которые окончил этот младший лейтенант, принимали сержантов с восемью классами, и, по-видимому, он весьма смутно представлял себе даже логарифмы. Но час назад он принял известное количество водки и поэтому давил на науку.
Замученной инженерше он был явно ни к чему, но она не знала, как отцепиться от пьяного огневика, и из деликатности чертила на бумажке какие-то не нужные ни ему, ни ей линии и цифры.
- Можно, Александра Фаддеевна? - спросил Курчев, садясь на ее койку. Децибелы - по-английски блохи, - прищурился на огневика. - А при женщинах о блохах не говорят.
- Он шутит, - сказала инженерша.
- Шути, знаешь где! - обозлился огневик.
- Знаю, знаю. А ты не вы... не выпендривайся. На фиг тебе децибелы?
- Борис, - шепнула инженерша.
- Потолкуем, может? - спросил огневик.
- Вот, всегда так. Придет - нашумит, испортит... - зашипела Сонька. И чего ты в нем, Валюха, нашла? Харя да лысина.
- Точно, - засмеялся сидевший рядом с Валькой третий младший лейтенант, маленький курчавый владелец автомашины "Москвич-401", прозванный в полку крохобором. На машину ушли все суточные, подъемные, все жалованье за год и за полгода вперед, и младший лейтенант, вечно стрелявший рубли и трешки, не пил своей водки, не курил своих папирос, не покупал ни мыла, ни пасты, с охотой ходил в наряд, потому что дежурный по части снимает в столовой пробу, и вообще норовил пожрать в гостях. Вот и сейчас он с удовольствием грыз черный ржаной пряник, не обращая никакого внимания на прижавшуюся к нему от тесноты Вальку (на койке сидели еще две монтажницы).
Руки у крохобора были черны, как пряник. Он только числился по огневому объекту, а на самом деле заправлял всем автохозяйством полка. Ращупкин давно пробивал ему эту должность и очередное звание. Но у младшего лейтенанта было плохо с образованием. Он ушел шоферить, не закончив 8-го класса.
- Вот именно - харя, - обрадовался огневик, интересовавшийся децибелами.
- Значит, толковать раздумал? - спросил Борис. - Пожалеешь. Я завтра тю-тю... В отпуск и не вернусь уже.
- Давай гуляй, пока трамваи ходят, - хмыкнул любознательный огневик. Он был на хорошем счету у Ращупкина, и драка с Курчевым была ему ни к чему.
