— У автобуса высади, — сказал Курчев водителю.
— Ничего. До дому довезем. Как, Ишков, довезем?
— Довезем, Константин Романович. Квартиру посмотрим, — осклабился в зеркале шофер.
— Чего там смотреть? Хибара.
— Поглядим, — усмехнулся Ращупкин. «Вот еще гостей на мою голову», подумал Курчев, но ничего не сказал.
— Значит, это я вам организовал жилье? — снова спросил подполковник.
— Да. Только благодарить мне вас не положено.
— Ничего. В Москве — положено. Гебен мир айн шлюссель?
— О, я, я, натюрлих, — засмеялся Курчев. — Вот он, — полез во внутренний карман кителя.
— Хорошо. Потом покажете. Может быть, я еще шучу. Но в общем, вы везучий, Борис Кузьмич. Жилье в Москве — это священная мечта каждого гражданина СССР.
«А он — ничего», — подумал лейтенант и вслух сказал: — Нет, у меня вам не понравится. Мебель еще отцовская, какую в войну сжечь забыли.
— Мне не поселяться, — улыбнулся подполковник. — Новосельнов пишет?
— Да. В Москву перебирается.
— Бойтесь его, лейтенант, — посерьезнел подполковник. — По нему решетка плачет. Не помри Иосиф Виссарионович, за милую душу сидел бы. Про дизели слышали?
— Нет.
— Ну и хорошо. Он тоже вроде вас — везучий. «Да и ты не из несчастных», — подумал Курчев.
— А все-таки вы, лейтенант, маху дали. Надо было в партию подавать, а то когда еще в аспирантуре вступите. Теперь, кажется, в учебных заведениях ограничен прием или вовсе закрыт. Вот через три года локти кусать начнете, когда подойдет распределение!
— Ваша правда.
— Или вообще не думаете в партию?..
— Нет, почему…
— Теперь до двадцати восьми в комсомоле можно, — подал голос Сережка Ишков.
«Они твою биографию насквозь и поперек… — подумал Курчев, вспомнив, что почти месяц назад, в Гришкин отъезд, то же самое сказал дневальный Черенков. — Да они тут со скуки всем кости перемывают».
— Мне двадцать шесть через месяц. Продлюсь, — ответил, чтобы покончить с этой темой.
Москва катилась навстречу окраинами, притормаживая на перекрестках, серая и будничная, вовсе не похожая на ту, субботнюю, которую лейтенант наблюдал из окна автобуса… Впрочем, теперь она была своя, может быть, даже по гроб, а свое, как известно, всегда, если не хуже, то во всяком случае обычней. Солнце где-то затерялось. В городе было суетливо и пасмурно.
— Показывайте, куда? — сказал Ращупкин.
«Лучше было бы самому добираться», — подумал Курчев. Присутствие командира полка придавало возвращению оттенок принудительности, вносило субординационность, хотя подполковник сейчас не налегал на дисциплину и даже шоферу позволял себя называть Константином Романовичем.
«Интересно, что у него за баба? Хотя какой там интерес? А мне куда деться? Разве что в баню сбегать…»
«Победа» развернулась на перекрестке и ловко въехала в подворотню, куда, сколько помнил Курчев, до войны не рисковали въезжать автомашины.
— Возьми у лейтенанта вещи, — сказал Ращупкин Ишкову и пошел вслед за Курчевым по неровному, похожему на воронку мощеному двору. Квартира была в правом, если смотреть со стороны двора, крыле дома. Входная дверь не была закрыта. Курчев не был больше года, но в сенях ничего не переменилось.
— Здравствуйте, — встретила его единственная соседка Степанида, то ли вахтерша, то ли уборщица при Елизаветиной конторе. — Офицерья-то сколько!
— Третий — солдат, — засмеялся Курчев и полез в китель за ключом. Замок почти амбарный, весом что-нибудь в килограмм, был смазан и открылся сразу.
— Ничего, — сказал Ращупкин, оглядывая комнату. — Троллейбус только ни к чему.
Как раз к остановке подошел троллейбус и закрыл собой все левое окно и полрамы правого…
— Похлопотать надо. Может, перенесут, — усмехнулся Борис.
Елизавета, как обещала, оставила всю отцовскую мебель и застелила клеенкой обеденный стол, на который взгромоздила три тарелки, две кастрюли, сковородку, чугунный утюг, черную покоробившуюся тарелку громкоговорителя и старый, еще купленный матерью, облезлый патефон с кучей таких же старых пластинок. Но Бориса больше всего обрадовала большая с выщербленными краями и зеленым на боку трактором фаянсовая чашка, из которой он в детстве хлебал молоко.
На кроватном матрасе лежали стопкой газеты и рядом с десяток рулонов обоев: длинные и толстые — для стен и два тонких и коротких — потолочных.
— Кнопки есть? — спросил Ращупкин, глядя с неодобрением на маленькие голые окна.
— Были, кажется, — кивнул Курчев и полез в полевую сумку. — Только обои не надо.
Он подошел к кровати, поднял несколько рулонов и переложил в шкаф.
— Распорядитесь. Я сейчас вернусь, — сказал Ращупкин и, пригнувшись, вышел из комнаты.
— Звонить пошел, — присвистнул Ишков, ожидая, что лейтенант откликнется, но Курчев, занятый оборудованием маскировки, молчал.
— Да, фатерка так себе, — сказал Ишков.
— А ты что — в машине пока загораешь? — спросил, не оборачиваясь.
— Я не мерзлый, — буркнул шофер и замолчал.
