В присутствии посторонних комната явно теряла свои достоинства. Особенно досаждал троллейбус. Прикнопливая газеты к ветхим, изъеденным древоточцем рамам, Курчев почти впритык видел скучные лица пассажиров. Одна девчонка высунула ему язык; а когда троллейбус отошел, Борис увидел автоматную будку на другой стороне улицы и Ращупкина, наполовину высунувшегося из нее. (Константин Романович говорил с Марьяной, которая была сегодня с Ращупкиным мила и даже нежна, но никак не могла встретиться, потому что выезжала с минуты на минуту на следствие. На самом деле она собиралась с мужем за город к своим родителям на последний уикэнд или на второй медовый месяц, то есть закрывать брак или начинать его сначала — так они решили с Алешей.
— С радостью б, Костенька, но не могу… Не могу, — щебетала в трубку. Ей хотелось встретиться с Ращупкиным. Она почти наверняка знала, что из последней попытки сойтись с Алешей ничего не выйдет, кроме ругани и пьяных слез. Просто нужно поехать, чтобы потом не терзаться, что, мол, не сделала всего, что могла… — Я очень соскучилась, Костенька, но правда не могу… — бросила в трубку и положила ее на рычаг.)
Пристраивая последнюю газету, Курчев из уже потемневшей комнаты глядел на переходившего улицу подполковника. Теперь даже без очков было видно, что сегодня тому не обломилось.
— Поехали, Ишков, — сказал подполковник, входя в сени. — Будем считать, что я пошутил. Желаю удачи и надеюсь на вашу скромность, козырнул Борису из коридора.
— Этого могли бы не говорить, — ответил Курчев, с неохотой выходя из дверей.
Ишков, ловко развернувшись в тесной воронке двора, поставил машину мордой к подворотне.
— До скорого, — кивнул Ращупкин, захлопывая дверцу.
— Проводили? — спросила Степанида, выходя из своей клетушки. Курчев в щель неприкрытой двери заметил высокую постель с горкой подушек и образ с маленькой елочной свечкой. — Идемте, покажу ваше, — сказала соседка.
Через четверть часа, сбегав напротив и вернувшись с бутылкой водки, бутылкой портвейна, полкилограммом колбасы, буханкой хлеба и двумя пачками пельменей, Борис приступил к налаживанию контактов. От водки Степанида отказалась, а для вина принесла две своих рюмки. Пельмени она осудила как баловство, объяснив, что мясо «дешевше» и «кастрюли вам с верхом на три дня будет — и первое, и второе — и все за один раз. В сенях сейчас холодно. Только крышку перевернуть и камнем надавить. Мышей нету, но кошки, бывает, наведываются».
— А вообще жить тут можно. С Лизаветой ладили и с вами будем, болтала, накладывая на хлеб тонкие кружки колбасы. — Жены у вас нет?
— Нет.
— Ну, дело молодое. Какая, может, и подвернется. Тридцать вам уже?
— Будет, — хмыкнул лейтенант.
Чуть позже, убрав колбасу и водку в шкаф, а пачку пельменей выставив в холодные сенцы, он, перетянувшись ремнем, спустился по Переяславке к вокзалам, а оттуда, переулками, дошел до городской комендатуры, набитой младшими офицерами всех родов и званий. Полчаса обыкновенно уходило на регистрацию отпускного билета. Правда, сейчас еще выдавали пропуска в мавзолей.
Заняв очередь, он вышел на улицу к автомату, но старуха ответила, что Инга еще под Москвой.
Прислонясь в коридоре к подоконнику, два старших летных лейтенанта и один с погонами общевойсковика спорили, кто сейчас главный. Летчики утверждали, что Маленков, а общевойсковик стоял за Ворошилова.
— А ты как, лейтенант? — спросил один из летунов.
— Мне без разницы! — отшутился Борис. — Свято место, сам знаешь, пусто не бывает…
— Не скажи, — отозвался второй летун. — Личность тоже кое-что значит.
— Ворошилов посолидней будет, — сказал пехотный офицер.
— Да не о Ворошилове разговор, — поморщился летчик. — Вот лейтенант говорит, кого назначат, тот и главный. Нет, тут не как в армии. Тут показать себя надо.
— Ворошилов еще в Гражданскую показывал.
— В Отечественную надо, — снова поморщился летчик.
— Ну, и ваш в Отечественную ничего такого не сделал, — обиделся пехотинец.
— В Отечественную — Жуков, — тихо сказал, будто подумал вслух, стоявший за Курчевым капитан-артиллерист.
— Не о нашем брате-военном речь, — теперь уже поморщился общевойсковик.
— Да что вы, ребята, чудные, что ли? Или беспартийные? — не выдержал Курчев. — Кто руководящая сила?..
— Да, оно-то так, — ответил общевойсковик, — только перепутано все. Без поллитры не разберешься. Стойте, я покурю пойду.
— Без поллитры — факт, — снова согласился Борис и вспомнил, что у него в пустом платяном шкафу осталась нетронутая «банка» и в сенях пельмени. «Пригласить их, что ли, напоследок? Да нет. Не трави себя. Уходя уходи так, что ли, говорят англичане?»
С полным ощущением, что первый день отпуска пропал, он достоял очередь, отметил документы и поднялся по стемневшей улице до скверика у Красных ворот. Там, в туалете, построенном на манер бункера, запершись за гривенник в кабинке, снял с шинели погоны и с шапки звезду, а ремнем перетянул китель.
