Такими же масштабами проходила эмиграция с Британских островов, тоже преимущественно в Америку: она оценивается в 378 тыс. чел. в период с 1630 по 1700 г. Для английского населения баланс миграции — по всем направлениям — составлял в период с середины XVI до конца XVII в. примерно 1–1,5 ‰ в год, тяготея к убыванию во времени и достигая максимального значения в середине XVII в. Это вызвало, по оценкам Ригли и Скофилда, отрицательный баланс, составляющий 270 тыс. чел. в 1541–1599 гг., 713 тыс. чел. в XVII в. и 517 тыс. чел. в XVIII в. Голландия тоже внесла свой вклад в потоки миграции за пределы Европы: за XVII–XVIII вв. чистая эмиграция из этой страны составила около четверти миллиона человек, преимущественно в Азию, в меньшей степени в Латинскую Америку и на Карибские острова (15 тыс. чел.), а также в Соединенные Штаты (10 тыс. чел.). Но в Голландии потоки иммиграции из соседних стран намного превышали эмиграцию, отчего чистый баланс на протяжении двух веков был весьма положительным.
Из великих колониальных империй только Франция оказалась скупа на эмигрантов. Довольно скромным был поток переселенцев в Канаду, едва составивший 27 тыс. чел. в период с 1600 по 1730 г. — цифра весьма незначительная для страны, население которой в конце XVII в. в четыре-пять раз превышало население Англии и в три раза — Испании. Ненамного более значительными были и потоки переселенцев на Антильские острова. Причины того, что население Франции, в отличие от гораздо более мобильного населения других колониальных держав, столь неохотно прибегало к миграционному выбору — при этом испытывая сильное мальтузианское давление, — остаются загадкой. Возможно, их следует усматривать, как считает Дюпакье, в большом количестве мелких собственников, привязанных к земле, хотя это объяснение работает не во всех контекстах. Среди неколониальных держав эмиграция в Америку была довольно значительной из Германии, с потерями, колеблющимися между 125 и 200 тыс. чел. в течение XVIII в., что гораздо меньше оттока в другие европейские страны, особенно в Венгрию.
Эмиграция за океан, в целом весьма скромная, предваряет великое переселение XIX в., способствует колоссальному расширению европейского пространства по ту сторону Атлантики и приводит к значительным демографическим последствиям в долгосрочной перспективе. В восточной части европейского континента заселение юга Российской империи (Новороссия) и укрепление южной границы (см. гл. 2) открывает путь для переселения за Урал, которое приобретет массовый характер век спустя.
Подведем итоги. Будучи в основном привязанными к земле, европейские народы не являются совершенно неподвижными. Мало того, их мобильность не ограничивается мелкими, локальными перемещениями на короткие расстояния. Существуют зоны, где требуются рабочие руки, и туда периодически направляются сотни тысяч человек; развивается взаимообмен между государствами, особенно в близлежащих областях; идет процесс урбанизации, привлекающий людей не только из окрестных, но и из отдаленных регионов, компенсирующий нехватку населения в городах и поддерживающий их рост. Наконец, наблюдается миграция за пределы континента: главным образом в XVII в., она охватила несколько миллионов жителей великих колониальных держав. В целом эти движения представляют собой важный компонент демографических систем, присущих традиционному типу воспроизводства, — в некоторых случаях на национальном уровне, но чаще всего на уровне региональных комплексов и почти всегда на уровне малых поселений.
Для народонаселения Европы Новое время было началом демографического перехода от традиционного (расширенного) к современному (суженному) типу воспроизводства, осуществлявшегося за счет реализации различных систем. Эти системы обладают известной гибкостью: например, компенсируют убытки, причиненные кризисами, и способны противостоять временным потрясениям, но и они также подвластны переменам. Воздействие мальтузианского механизма очевидно во многих частях Европы: для Англии Ригли и Скофилд показали прямую связь между циклическими изменениями реальной заработной платы и вариациями воспроизводства: при повышении уровня жизни увеличивалось также и воспроизводство и усиливался демографический рост; обратная картина наблюдалась, если реальная заработная плата падала. Эти отношения были следствием связи между брачностью и изменением уровня жизни (измеренного реальной заработной платой), которая отражалась на количестве рождений. В общем и целом, английское народонаселение оказалось способно модифицировать собственное развитие в соответствии с экономическими факторами, предварительно ограничивая брачность, вместо того чтобы допустить катастрофическое увеличение смертности.
