Таковы люди: себе прощают все, другим — ничего. Петрович считал себя безгрешным, а жену подозревал из-за какого-то апельсина. Пани Людмила в свою очередь укоряла мужа за то, в чем охотно извинила бы себя, и продолжала донимать мужа, кусала, как блоха: то тут, то там.
Петрович не вытерпел: «Сброшу-ка рубашку терпения, хотя на самом деле меня ее нападки ничуть не задевают».
И наигранно вспылил:
— Довольно! Я все-таки отец взрослой дочери. Как тебе приходит в голову думать обо мне подобное? Ты, забывшая о всякой пристойности! Ведь это ты целуешься в моем кабинете! Проповедуешь свободу любви и свободу поведения для замужних женщин! Сопляки говорят тебе пошлости, а ты хихикаешь, подавая этим дурной пример Желке. Сегодня я лишний раз убедился в твоей развязности. С какой стати ты гладишь этого желторотого комиссара? А он тебе всё ручки лижет… Если ты при мне гладишь его по голове, черт тебя знает, где ты его гладишь в мое отсутствие!
— Не меряй всех на свой аршин. Яник нам родня.
— Такая же, как и Маришка!
— Мариша, а не Маришка.
— Болван, а не Яник.
— Яник.
— Маришка.
— Яник.
— Для нас он всего лишь младший комиссар. Если ты целуешься с комиссаром, то я имею право целоваться с Маришкой. Но, кстати сказать, я этого не делаю!
— И я не целуюсь.
— У меня есть свидетель.
Пани Людмила замерла и умолкла в изумлении.
«Я с кем-то целовалась?» — вопросила она себя, впрочем, не очень уверенно.
— Кто тебе сказал? — выдавила она после паузы, глядя в угол.
— Кто знал, тот и сказал.
— Подлец!
— Не такой уж и подлец.
— Бесстыдник!
— Ну уж извини!
Тон разговора все повышался. Пани Людмила мельком подумала, что юнцы при всем своем нахальстве отваживались, самое большее, поцеловать ручку или прижаться во время танца. Один как-то пощекотал ладонь, а другой сжал ей пальцы. Они произносили пылкие речи, бросали страстные взгляды. Ну и что такого? Слово прозвучало — и нет его, взгляд упорхнул птичкой, и даже веточка не качнулась. У мужа нет оснований для ревности. Все эти сборища она устраивает ради Желки, чтобы привлечь в дом молодых людей. На ее совести нет греха, большого греха.
Петрович, разыгрывая оскорбленную невинность, вошел в роль и рассердился не на шутку. Пани Людмила уверилась в сознании своей невиновности и была спокойна, а муж все больше распалялся. И тут, не стерпев, она схватила небольшую вазочку и угрожающе постучала ею по столу. На синюю скатерть упало несколько белых лепестков розы.
— Я хочу знать имена клеветников! Сейчас же скажи, кто они, кто они, кто они?
«О! Совсем как «целуй меня, целуй меня, целуй меня!». Три раза подряд. Это была она», — окончательно утвердился муж и трижды стукнул кулаком по столу, приговаривая:
— Не скажу, не скажу, не скажу.
— Ты лгун, как и вся твоя компания!
— Не скажу, не скажу, не скажу!
— Лицемер!
— Не скажу!
Пани Людмила расстроилась хоть плачь, но еще не решила, что лучше — в голос заплакать или упасть в обморок? Заплакав, она не сможет говорить, а если упадет в обморок — ссора кончится и она ничего не узнает. Бросить вазу на пол? Жалко: японская как-никак. И пани Людмила ограничилась тем, что ширкнула носом и зажмурилась. Всхлипнула раз, всхлипнула другой. Петрович демонстративно не замечал этого и стучал кулаком по столу, выкрикивая:
— Не скажу!
Хотя жена ни о чем уже не спрашивала.
— Я уйду! Завтра же уйду, — угрожающе заявила пани Людмила, прижав пальцем левую ноздрю, словно хотела сдержать всхлип, — уйду от тебя.
— Не скажу!
— Ну и оставайся со своей служанкой!
— Не скажу!
Тут пани Людмила посильнее стукнула вазой о стол. Только тогда Петрович обратил внимание на то, что жена держит в руке увесистый предмет. «Плохо будет, если она запустит вазой мне в голову, — подумал он. — Когда женщина у горшков, дразнить ее опасно. Устроит тарарам чего доброго. С синяками на лице я буду выглядеть ужасно глупо. Вот, при всей нашей «прогрессивности» такие грубые инстинкты!» И он сдался:
— Я скажу. Только оставь в покое вазу. Не стучи.
— Сначала скажи.
— Нет, сначала поставь вазу.
— Не поставлю.
— Тогда назови имена своих свидетелей.
— Нет, сперва ты.
— Ну, ладно, только позволь, я выйду из комнаты.
Он прошел в соседнюю комнату и крикнул оттуда:
— Лулу!
Петрович ждал, что в следующую секунду ваза разобьет стеклянную дверь, и предусмотрительно отступил за стену. Мгновение стояла тишина. Вместо звона разбитого стекла раздался громкий веселый смех. Он заглянул в гостиную. Жена захлебывалась от смеха. Отодвинув вазу подальше от себя, пани Людмила воскликнула:
— Лулу? Лулу?
Петрович покинул свое убежище — кажется, ваза была уже не опасна.
— Ну, Лулу. Что здесь смешного? — И он с хмурым видом уставился на жену. — Ну, а ты что мне скажешь?
Жена развела руками, запрокинула голову и все хохотала, широко раскрыв рот, так что видно было нёбо и пломбу в заднем зубе.
— Целуй меня, целуй меня, целуй меня! — страстно проговорила она, отдышавшись.
— Тоже Лулу?
— Лулу!
— Ах он клеветник!
— Филёр!
