— У, шавка деревенская! — облегчил душу желчный Радлак, отдалившись на приличное расстояние. — На кого ты теперь охотишься?
О Жалуде злые языки твердили, — естественно, за спиной, как у нас водится, — что его служебные обязанности заключаются в отстреле оленей и чиновников рангом выше, чем он. Последнее не внушало доверия: осанкой и обхождением он производил впечатление человека глубоко порядочного, любезного, учтивого. И даже напротив, убедительным казалось его собственное утверждение, что на него, мол, всегда незаслуженно нападали, клеветали, что его затирали всякий раз, когда ему представлялся случай выплыть из серых волн будничного чиновничьего моря, занять руководящий пост и оказаться на виду.
— Я же не доктор Белый, — уверял он, — который морочит всех, говоря, будто имя его отца в Словакии значит не меньше, чем в Чехии, например, имя Ригера{101} или Палацкого;{102} я не претендую на то, чтоб партия санировала меня и оплачивала мои долги.
Радлак, о ком бы ни шла речь — о Жалуде, о других ли, всегда был склонен верить худшему. Можно ведь было справиться у самого председателя, навещал ли его лично Жалудь уже тридцать раз и напоминал ли сорок восемь раз письменно, что необходимо перетряхнуть весь штат чиновников, иначе не избавишься от старичья и прочих святых икон, которым пора на свалку. Но тут нечего было и спрашивать — клевета была очевидна: если бы от пана председателя остались рожки да ножки, он не пришел бы на совещание. Да что с Радлака возьмешь — он же известный клеветник, а сегодня к тому же чем-то раздражен.
Петрович присоединился к группе в центре зала и заговорил с городским советником Семенянским, тихим, скромным человеком, который и при самых пикантных анекдотах не взрывался хохотом, как Зачин, а, деликатно прикрыв рот носовым платком, откидывал голову и отступал на три шага — лишь бы, не дай бог, не оскорбить кого присутствием своей незначительной особы.
«Неужто и городские советники надеются стать кандидатами в парламент? — подумал Петрович, ободрившись после таинственного намека Радлака. — Я-то определенно буду», — с ликованием заключил он.
И тут к нему обратился Рубар.
— Тебя включают в списки? — ехидно задал он невинный на первый взгляд вопрос.
— Где там! На это хватит других. А тебя?
— Нет. Это занятие не по мне. Я еще в солдатах возненавидел муштровку.
«Так я тебе и поверил», — ухмыльнулся про себя Петрович.
— При чем тут муштровка? Депутат — это генерал, который приказывает, — поделился своими соображениями Жалудь, — к тому же быть законодателем — большая честь!
— Заблуждаешься, это не честь, а адская каторга, — возразил Рубар, — и депутат не генерал, а дрессированная цирковая лошадь. За барьер арены — не смей, знай гарцуй по кругу, не то горе тебе! Щелкнет бич, завопит публика. Попробуй только перепрыгнуть барьер, брыкнуть, закусить удила! Сразу превратишься в подлого, ненадежного деятеля. Предстанешь перед судом и лишишься столь приятного доверия избирателей. Голосовали за тебя сто тысяч человек, а отберет мандат один президент с дюжиной присяжных.
— Недрессированной лошади на арене делать нечего, — попытался сострить Петрович.
— А я не хочу быть дрессированной лошадью, — махнул рукой Рубар.
— Новых много войдет в список? — осведомился Жалудь.
— Почти сплошь новые, — удовлетворил его любопытство Рубар. — Вот один из них, — он кивнул на Петровича.
— Что вы, я ничего не знаю! — защищался Петрович.
— Ну, ну, всё мы знаем, — застенчиво вставил Семенянский и отвернулся.
Разговор перешел на выборы, возможные сюрпризы и передвижения. Тут к ним снова подошел Радлак, на этот раз в сопровождении молодого приземистого господина с гладко зачесанными белокурыми волосами, в коротком облегающем пиджаке и широких брюках гольф. Из его нагрудного кармана торчала газета «Хозяин» и три ручки. Бритое круглое лицо молодого человека выглядело озабоченным.
— Тоже кандидат? — заподозрил Петрович.
— Кто здесь не кандидат! — кивнул ему Рубар.
Но Радлак рассеял их тревогу.
— Пан Микеска — наш окружной секретарь из Старого Места, — представил он. — С плохими вестями. Член нашей партии Розвалид, директор банка, пытался застрелиться.
Присутствующие не знали Розвалида. Окружив Микеску и Радлака, они полюбопытствовали, что и почему, но в общем приняли новость равнодушно, рассудив, видимо, так: коли директор банка стрелялся — значит, воровал, а воровал — пусть себе стреляется! Вор и не заслужил иной судьбы. В душе они даже попеняли Радлаку за то, что он назвал Розвалида членом партии. А в Жалуде тотчас проснулся чиновник-педант, и он поделился с окружающими своими соображениями:
— Газеты ничего не писали.
— Мы заставили их молчать, — пояснил Микеска.
— Зачем? Именно о таком и нужно писать!
— Принимались во внимание интересы банка и нашей партии…
— Интересы вора, — возмутился Жалудь, — пусть бы весь мир узнал, что одним вором стало меньше.
— Вкладчики забрали бы свои деньги, банк кончил бы свое существование.
— В таких банках нет и геллера бедняка, — пошел с козыря Жалудь.
