Он внушал Алленби любопытство. Генерал знал от своей собственной службы разведки о тех препятствиях, которые пришлось преодолеть Лоуренсу, обо всем, что заставляло его сказать: «Многие армии принимают добровольцев, но не во многих продолжают добровольно служить», обо всем, что вынудило его предпринять рейд на Акабу, имея в распоряжении лишь пятьсот человек. Но Лоуренс все это преодолел, он поднял руалла и ховейтат в Сирхане, думанийе в Аба-эль-Лиссан, все племена, окружающие Акабу. Алленби понимал, что его талант был не столько в том, чтобы видеть правильно то, что другие видели неправильно, сколько в том, чтобы видеть что-то там, где другие не видели ничего, делать огромную путаницу чем-то вразумительным. Только этот человек видел, что он может сделать из арабов больше, чем партизан, и видел даже то, что поддержка регулярных батальонов Мавлюда
Окружение Алленби считало арабское движение подозрительным, потому что его надо было оплачивать. В штабе не доверяли торгашескому патриотизму. Лоуренс говорил, что арабский патриотизм не преображал людей в героев, но делал их способными сражаться, но на свой лад, что не было лишено эффективности. Прошли первоначальные недели апокалипсиса, и он смирился с тем, что арабы хотели сражаться с турками так, чтобы выгода была как можно больше, а опасность — как можно меньше. Возможности рассчитывать на них в решительный момент для него было достаточно.
В какой момент, если не в тот, который назначил бы Алленби? Одна арабская колонна не могла сражаться с одной турецкой дивизией, но могла помешать ей добраться до другой дивизии, которую атаковал бы Алленби, и поддержать ее. Лоуренс располагал значительными войсками, на условии, что их нельзя было объединять; и бесконечным фронтом — от Мекки до Алеппо — на условии, что его нельзя было устанавливать. Поднимаясь к северу, Фейсал терял большую часть кочевников полуострова, которые последовали за ним в Уэдж; но он находил там не только руалла и крупные племена, расселенные по всей длине бесконечного берега, где сирийская пустыня преобладала над Ливаном, но и оседлых жителей. Крестьянские воины Хаурана, веками вовлеченные в бои ради защиты своих полей, не могли находить убежище в пустыне на случай поражения, но они были менее алчными и более надежными солдатами, чем хиджазские всадники на верблюдах; и их можно было мобилизовать, как друзов, десятками тысяч. Фейсал, объяснял Лоуренс, действовал бы не менее эффективно в Сирии, чем в Аравии. В Аравии его действия опирались на шерифов. В Сирии шерифы были малочисленными и не пользовались влиянием; но если Фейсал был в Мекке сыном великого шерифа, в Дамаске он был руководителем «Фетах». Сирийские офицеры турецкой армии, чиновники, интеллектуалы Дамаска, Бейрута и Иерусалима, местные шейхи годами принадлежали к «Фетах» или его филиалам. Снова работа Лоуренса состояла в разведке, а затем в упорядочении того заговора, который он не мог бы сам создать, чтобы этот заговор мог действовать. Сирия была огромным тайным обществом.
Романтическая сторона всего этого могла бы привести Алленби к недоверию; но человек, который говорил ему, что собирается подготовить в Сирии четкую организацию, установить связь не только с друзскими и хауранскими эмирами, но и с губернатором Дамаска, применив свою теорию, дал английской армии лучшую базу в Турции: Акабу.
Во время объяснений Лоуренса главнокомандующий не отрывал глаз от карты.
— Хорошо! — сказал он. — Я сделаю для вас все, что смогу.[365]
Меньше чем через год в распоряжении Лоуренса было пятьсот тысяч фунтов золотом.
На рассвете поход возобновился.
С этих пор участки, занятые тамариндами, группировались: начиналась долина Рамм. Это был один из грандиозных геологических сдвигов, где первые народы видели следы секиры богов, одна из тех священных дорог, величие которых хранит память об атаке восставших ангелов. Вдыхая запах тамаринда, Лоуренс погружался в мир космогонии, в крепость своих детских грез, выросшую в масштабе Геракла…[369] Арабы молчали, как в пустыне.
