Шериф Насер отбыл в Мекку. Лоуренс выбрал шерифа Али[373], харита, который знал Сирию. Когда-то узник Джемаль-паши в Дамаске, этот харит был более молодым и менее варварским Аудой, привыкший к арабскому молодечеству — преодолеть километр, стоя одной ногой в стремени верблюда, скачущего рысью, а потом прыгнуть в седло; способный поднять с земли по одному человеку каждой рукой — но также убедительный оратор; он должен был сыграть в Азраке после похода ту же роль, которую играл Фейсал в Акабе.
Лоуренс из принципа никогда не вмешивался в проповедь Восстания; но этой ночью у него не было выбора: он заговорил. Не о Восстании; о пустыне. Сначала он должен был возродить старинную ненависть и презрение кочевников к оседлым жителям, упоение добровольно избранной нищетой, ничтожество городов в их мерзостном блеске перед одиночеством, усыпанном звездами и осиянном безмолвием Бога. Что еще составляло закон пустыни, как не вечный отказ от того, что принимается мирскими людьми, ее презрение к тысячеликому демону, которого городская толпа зовет счастьем[376]?
Нет примеров, чтобы на Востоке не прислушались к тому, кто говорит о Боге. Даже одобрительные возгласы замолкли. И чувство, которое, как ощущал Лоуренс, возникало перед ним из тени, окружавшей их тесный круг, было смирением.
Восстание, продолжал он, похоже на пустыню. Что можно в ней завоевать? Ничего. Акаба взята — надо идти на Ярмук. После Ярмука — следующий поход. Восстание требовало страданий пустыни — самых великих, сражений пустыни — самых опасных. Восстание шло от города к городу, не для того, чтобы там обосноваться, но для того, чтобы достичь того огромного города, который звался Аравией, и о котором оно не знало, так же, как кочевник не знает тех мест, куда толкает его пустыня. Но воины Восстания несли его в своих сердцах, как Бога, чей образ оно представляло собой
В то время как города кишели благоразумными рабами.
