– Как вы узнали, что Гойда – Подлый Охотник?
– Слухи, которые оказались правдивыми, – развёл руками Селиверстов.
И стало ясно, что больше он ничего не скажет.
– Барбара Беглецкая?
– С Барби я знаком очень давно.
– Пользовались её услугами?
– Разумеется. Моё положение подразумевает соответствующее сопровождение при выходе в свет, а Барби предлагала самых лучших девочек. Не могу сказать, что мы друг другу доверяли, у нас никто друг другу не доверяет, но отношения были нормальными. И однажды я случайно нашёл на её столе пару сделанных на Polaroid фотографий, думаю, вы понимаете каких.
– Уточните, пожалуйста, – попросил следователь.
– На фотографиях, которые я нашёл на столе Барбары Беглецкой, была изображена зверски избитая девушка, на тот момент – вице-мисс Санкт-Петербург. И я понял, куда пропали остальные.
– Другими словами, вы поверили, что Барбара Беглецкая является серийной убийцей?
– Она терпеть не могла красивых женщин, жутко им завидовала и комплексовала.
– Почему вы решили рассказать о её преступлении?
– Мне было всё равно, кого подставлять. – Фёдор помолчал и вдруг рассмеялся: – Картина получилась красивой.
Что и стало для Беглецкой приговором.
– Почему вы сделали Лидию Добродееву куратором выставки?
– Потому что Лидия невероятно талантливый художник, мне безумно нравятся её работы, и я помогал ей всем, чем мог.
– И она была вашей любовницей?
– Очень долго.
– Лидия Добродеева когда-нибудь писала картины под псевдонимом Абедалониум?
– Она бы не смогла, – очень спокойно ответил Фёдор. – У Лидии собственный, абсолютно узнаваемый стиль. Вы видели её работы?
– Нет.
– Рекомендую посмотреть.
– Возможно… – Голубев переложил несколько бумажек. – Вернёмся к ночи с двадцать пятого на двадцать шестое апреля. Почему вы приехали в мастерскую Добродеевой?
– Лидия позвонила, сказала, что к ней пришёл Арсений в очень плохом настроении. Сказала, что боится его, и попросила приехать.
– Клён когда-нибудь бил Лидию?
– Случалось. – При воспоминании об этом Фёдор помрачнел. – Но Арсений никогда не бил Лидию так, как в этот раз. Когда я приехал, она была без сознания.
– Клён как-то объяснил причину свой агрессии?
– Арсений узнал о нас с Лидией.
– Каким образом?
– Он не сказал. Мы начали ругаться, но, когда я увидел избитую Лидию, я… У меня в голове что-то замкнуло. – Играл Селиверстов потрясающе. – Я плохо помню, что было потом. Знаю, мы дрались. Но я сильнее, несмотря на возраст. Я сломал Арсению шею. – Пауза. – А потом начал думать, как спрятать концы в воду. Придумал какую-то чушь, а поскольку опыта у меня нет, получилось, как видите, не очень хорошо. Я отнёс тело брата в ванну, расфасовал и уехал. К счастью, всё это время Лидия была без сознания и ничего не видела.
– Вы не вызвали «Скорую», – заметил следователь.
Фёдор понял намёк.
– Я не врач, но за свою жизнь видел достаточно избитых людей, и опыт подсказал, что с Лидией всё будет в порядке. Как видите, я не ошибся.
И свою версию он изложил с невероятной для первого допроса откровенностью, чётко показав, что возьмёт на себя всё, что полицейские способны доказать. Не более. Что же касается Лидии, она должна остаться в стороне.
– На сегодня всё… – протянул Голубев. – Но я бы хотел вернуться к вопросу, на который вы дали обтекаемый ответ. – И в упор посмотрел на Фёдора. Очень резко посмотрел: – Почему вы сменили имя?
В начале разговора Селиверстов от него отмахнулся, повторный вопрос заставил его стать грустным. Фёдор вздохнул, легонько, словно наигрывая на рояле, побарабанил пальцами по столешнице и вдруг спросил:
– Виктор Эдуардович, только честно: это ваш вопрос?
– Вербина. – Голубев понял, что Фёдор с лёгкостью распознает ложь, и решил ответить искренне.
В ответ – улыбка, очень печальная. И слова, которые не изменятся и на которых он будет стоять до конца:
– Передайте Вербину так: после того, что я сделал, я не мог носить фамилию отца и зваться именем, которое он мне дал. Просто не мог.
У толпы нет лиц – лишь оскаленные, перекошенные морды.
У толпы нет голоса – только бурный, злобный шум.
У толпы нет эмоций – одна ненависть.
И одна жажда – насилия.
Жажда убивать без пощады и рассуждений; убивать тех, кому вчера улыбался, кто учил твоих детей отличать уравнение от теоремы, а добро – от зла, кто лечил твоих родителей, строил дороги и дома; убивать тех, кому вчера продавал на базаре фрукты; убивать так, чтобы волосы вставали дыбом от одной мысли, что человек способен сотворить такое с человеком.
Но разве в толпе есть люди?
Толпа – это насильники, убийцы, подонки, охваченные полоумным угаром поиска следующей жертвы. И не важно, мужчина это будет, женщина или ребёнок. Сжигающие автобусы и машины и с радостными завываниями наблюдающие за тем, как корчатся внутри пассажиры. Догоняющие тех, кто пытается спастись, врывающиеся в квартиры и дома, хватающие всех, кто ещё жив, чтобы предать мучительной смерти.
