– На взгляд со стороны у нас была отличная, образцовая семья, – начала рассказ Ника, медленно вертя перед собой кружку с горячим кофе. – Мама очень старалась, чтобы никто ни о чём не догадывался. Она хотела, чтобы всё было идеально, а если не получалось, то чтобы выглядело идеально. Ей казалось, что так правильно. И ей до сих пор так кажется… но это не важно. Мама не закончила институт, потому что родилась я, а потом «стало не до того». Так она сама говорила. Не часто говорила, она не любит говорить о том, что не закончила институт, потому что всё должно быть идеально, и с образованием тоже. И ещё потому что думала, что я буду чувствовать вину. В общем, правильно думала, потому что когда я подросла, я стала чувствовать вину за то, что мама не получила образования. Она не хотела, чтобы я её чувствовала, я знаю, и от этого я ещё больше напрягалась. Мама у меня хорошая. Только тихая слишком. И добрая. Она папе всё позволяла. Ну, то есть многое. И на многое закрывала глаза.
Вербин понимал, что слышит не вступление, не предысторию, а исповедь. Слышит то, что Ника не рассказывала никому и никогда, и потому готов был слушать столько, сколько нужно, хоть всю ночь, хоть весь следующий месяц.
– Ты ведь помнишь девяностые, да? Думаю, лучше меня помнишь, я ведь их почти не застала… Не знаю, как в Москве, а здесь тогда был бандитский Петербург. Только не тот, который в кино, а хуже, потому что всё по-настоящему: уголовники на «мерседесах», внедорожники с опущенными задними стёклами, из которых торчат стволы, продажные мусора, ещё более продажные чиновники, море наркоты, тотальная нищета и полная безнадёга. Мама и бабушка рассказывали, что это было самым плохим при Ельцине: не то, что иногда нечего было есть, а то, что у людей отняли будущее. Приучали думать, что не к чему стремиться, не о чем мечтать. Во всяком случае здесь, на своей земле, в своём городе. В открытую говорили: если ты чего-то стоишь – уезжай, потому что здесь всегда будут оборзевшие бандиты, продажные мусора и ещё более продажные чиновники. Которые сами мечтают свалить, как только достаточно заработают. По их меркам, конечно, достаточно. – Девушка помолчала. – Потом стало получше. Даже совсем хорошо, потому что отцу повезло найти работу, на которой шикарно платили. Только это стало началом конца нашей семьи. Как ни странно… – Ника грустно улыбнулась. – Когда было плохо, они с мамой поддерживали друг друга, заботились, беспокоились… А когда появились деньги, всё полетело в тартарары. Наверное, это был откат после нищеты ельцинского периода: тогда приходилось экономить каждую копейку, а сейчас стало можно и машину купить, и на даче новый дом поставить. Всё стало можно…
– Наркота? – мрачно спросил Феликс.
– Синька и бабы. – Ника так сдавила ручку чашки, что расплескала кофе. Ойкнула, а пока официантка вытирала стол, смахнула слезу. Продолжила, когда они с Феликсом вновь остались вдвоём: – Но главная проблема была в том, что, набухавшись, он становился дико агрессивным и начинал бить маму. Сначала только бил, а потом, когда совсем обнаглел, бил и рассказывал о своих шлюхах. Как ему с ними хорошо. Мне потом один психолог сказал, что отец маму бил и бабами хвастался, потому что меня хотел. Типа это у него такое замещение было: у него на меня стоял, но он не мог, потому что любил маму и за это её избивал. Только я думаю, что этот «психолог» сам озабоченный по самые гланды, вот ему везде стояки и мерещатся. Он как в эту тему вцепился, так и начал мне по ушам ездить, какая я красивая, привлекательная и что нам нужно увидеться в «неформальной обстановке». Я его послала. Хотела Гордееву нажаловаться, но плюнула: что этому ублюдку можно пришить? Я ведь правда не то чтобы уродина, а в то время уже была совершеннолетней, так что ничего ему не пришьёшь. А отец, я думаю, от синьки и безнаказанности поехал, ничего такого, о чём «психолог» говорил, там не было. – Ника посмотрела на кружку, но не притронулась. – Последний год был адским, я убегала, потому что не могла там оставаться, но одновременно не хотела убегать, боялась оставлять маму одну. Да и она потом ходила по району, искала меня, а мне было стыдно. Ты не представляешь, Вербин, как мне было стыдно. Но ещё больше мне было страшно. А когда страшно, на стыд плевать.
– Тебя он тоже бил?
