Двери достигали в высоту пятидесяти футов, а в ширину – в три раза больше. На них и по обе стороны от них были гигантские шестеренки. Помещение напоминало воронку, и дальний его конец был не шире ворот.
Тор Имларрос подошел к воротам, позвякивая ключами на цепочке. Достав три огромных ключа, больше похожие на средневековые артефакты, чем на артефакты пятого тысячелетия и гаврииловских времен, он поочередно вставил их в скважины, расположенные в двадцати шагах друг от друга. Остановившись у правой, он дернул несколько рычагов на дверном фасаде.
– Брат Варро, брат Гибсон, нужно повернуть ключи одновременно. Вы поможете?
– Я помогу! – выскочила вперед Валка.
Имларрос жестом остановил ее:
– Доктор, я бы предпочел, чтобы это сделали мои братья-схоласты. Предписание. – Он сделал на последнем слове такое ударение, как будто оно все объясняло. Впрочем, пожалуй что объясняло.
Я помог Гибсону подойти, и старик положил узловатую руку на ключ.
– Что-то не так? – спросил я, заметив, как дрожит его рука.
– Страх отравляет, – произнес он, взглянув на меня, и, к моему изумлению, сплюнул на пол.
Возможно, мой драматизм все-таки передался не от матери.
– Братья, на счет «три», – скомандовал слева Имларрос. – Один. Два. Три!
Щелк.
Щелк-щелк.
Ничего не изменилось.
– Что, блин, не работает? – буркнул Паллино из-за моей спины.
Его шепот отразился от стен и эхом разлетелся дальше, чем он рассчитывал.
Где-то впереди, за воротами, раздался глухой скрежет.
Бух.
Затикали какие-то гигантские часы, и могучие шестеренки закрутились, сбрасывая буквально тысячелетний слой пыли. Зубы из нержавеющей стали заклацали впервые со времен, когда Империя была молода и кровь Самозванца еще не остыла.
Гибсон отшатнулся, и я его подхватил.
Валка издала возглас радости.
Недра земли стонали, шестеренки скрипели. Двери начали открываться. Изнутри пахнуло зловонием, затхлостью, спертым, слишком давно не тревоженным воздухом. Я порадовался, что мы воспользовались светосферами, ведь факелы наверняка мгновенно потухли бы. Двери открывались, пока между ними не разверзся проход, достаточный для двух человек, затем остановились. Я понял, для чего нужны были рычаги. Они регулировали ширину проема.
Путь был открыт.
Перед нами была лестница, ведущая на сотню футов вниз. Воняло отвратительно. Первыми вошли мы с Гибсоном, затем Валка. Оказавшись у самого низа, она подняла свой фонарь выше, осветив металлические панели и шкафы, полные документов и всевозможных артефактов. В уголок моего разума закрался необъяснимый ужас, и я был готов обменять левую руку на меч и пояс-щит.
– Где-то должен быть выключатель, – сказал Имларрос, шаря по стене. – В те времена искусственное освещение не было под запретом.
Пока он искал, Валка повернулась ко мне. Ее большие глаза и лицо светились в сиянии фонаря.
– Чувствуешь? Здесь буквально пахнет историей.
– Не нравится мне здесь, – вмешался Паллино. – Доран, возьми Гарта и сходи на разведку, – указал он в левый проход за спиной центуриона. – Мы с Виданом прочешем другую сторону. Адр, а вы с доктором оставайтесь здесь, пока мы не убедимся, что все в порядке. – Он повернулся к Имларросу. – Говорите, коридор закругляется?
– Должен, согласно плану.
Паллино кивнул, переводя взгляд голубых глаз с меня на центуриона:
– Значит, встретимся посередине. Живо. Если заметите что-нибудь подозрительное – кричите. Мы услышим. – Он отправился в правый коридор, ворча себе под нос: – Только один чертов ножик разрешили пронести… я вас умоляю…
– Все твои друзья такие? – немного удивленно спросил Гибсон.
Дождавшись, пока Паллино с Виданом скроются за углом, я ответил:
– Паллино такой один.
– Адриан, подойди-ка! – перебила нас Валка. – Я не умею читать по-английски!
Мы вошли в своеобразный вестибюль длиной в сотню шагов, который вел к центральному круглому залу архива Гавриила. Стены были увешаны плохо различимыми в сумраке масляными картинами. Впереди, на островке в центре зала, на постаменте под стеклом лежала одинокая страница, сохранившаяся за тысячи лет в темноте. Валка поднесла фонарь, чтобы я смог прочитать.
Бумага была желтой и от времени покрылась пятнами. Края шелушились, чернила поблекли. Текст был на английском, его старой версии. Буквы были не печатными, перешедшими потом в галстани, а витиеватыми, написанными твердым почерком.
– Конгресс, – произнес я по-английски и перевел для Валки, пальцем следя за буквами. – Четвертое июля тысяча семьсот семьдесят шестого года. – Я прищурился, чтобы разобрать следующую строчку. Витиеватая заглавная буква, кажется, была «П». – Принята единогласно тринадцатью соединенными… – Я остановился, отчасти догадываясь, что это был за документ и кому принадлежал, затем решительно продолжил: – Тринадцатью соединенными Штатами Америки[24].
Мои пальцы невольно сложились в защитный знак, древний жест, с помощью которого отводили сглаз.
– Мерикани, – сказал я, заметив, что Валка в недоумении.
