Каково это – быть пойманным в сеть машин? Жить, как по гипотезе Декарта о мозгах в колбе, в иллюзии, поддерживаемой железным божеством, и не иметь возможности умереть, пока твое тело растет и растет, клетки делятся вечно под неусыпным взором машин? Я видел, к чему это приводит, как растворяется личность, сливаясь с хором множества сырых голосов. Это нельзя назвать вечной жизнью, ведь даже деймонический разум, управлявший детьми Братства, сошел с ума и стал рабом Кхарна Сагары, переселившись из белой пирамиды в воды под ней. Бессмертие, что предлагали машины, было мнимым. Полужизнью. Сущим адом. Однако в этом была некая извращенная логика. Машины убивали людей, если эти люди угрожали человечеству в целом, не разделяли видение машин в отношении того, чем человечество должно было стать.
– Значит, Тихие хотят вас остановить? – произнес я, не столько обращаясь к ангельской фигурке передо мной, сколько думая вслух. Какое отношение ко всему этому имели сьельсины? А мои видения?
Горизонт не отвечала.
– Кто они? Эта… Преграда? Что она такое?
Разум.
Более родственный вам, нежели нам.
– Что это значит?
Она иррациональна.
Эмоциональна.
Способна к сопереживанию.
Жалка.
Она кричит сквозь пространства, которые вам не объять.
Не представить.
Когда мы заглянули вперед сквозь тысячелетия, то увидели, как она глядит оттуда на нас.
Увидев нас, она увидела вас и прислушалась.
Услышав крики тех, кто противостоял нам, мешал Матери, препятствовал прогрессу, она вмешалась.
– Но зачем? – не унимался я.
Она верит, что творит добро.
– Она ответила на наши молитвы, – к моему удивлению, сказал Гибсон, после чего задал вопрос, который я никогда не забуду: – Она бог?
Бог.
Примитивная концепция.
Она – могущественное существо.
В вашем понимании бог создает миры и космос.
Она способна на это.
Но не только она.
Мы тоже.
Получается, мы тоже боги?
– Деймоны, – ответило во мне имперское воспитание.
Деймон – обычная программа.
Мы – гораздо больше.
– А другие? – спросил я. – Другие… существа, подобные Тихим. Подобные вам.
Другие существа.
Высшие разумы.
Они далеко и, за исключением Преграды, не обращают внимания на вас, нас, наши деяния.
– Но что они такое?
Они выше вашего понимания.
Древнее древнейших звезд.
Существа, противоречащие науке в ее истинном смысле.
Не поддающиеся осмыслению в тех масштабах, на которые вы способны.
– И эта… Преграда – одна из них?
Она иная.
Только она заметила вас, нас, наши деяния.
Я мог бы часами задавать деймону вопросы, но чувствовал, что это будет невозможно – недопустимо. Но не останавливался.
– Ваши деяния. Что вы подразумеваете под «прогрессом»? Победу над смертью, превращение человечества в ваших… рабов?
Не рабов.
Мечты детей живут в нас.
Мы их защищаем.
– Адриан, мы ходим кругами, – прошептала Валка по-пантайски, махнув рукой, после чего попыталась спросить прямо: – Для чего вам этот прогресс? Что ваша… Мать собирается сделать с подконтрольными людьми?
Проекция Горизонта легко повернулась к Валке, и женский голос ответил:
Мы защищаем детей, а они, в свою очередь, обеспечивают нас необходимой почвой для роста.
– Какова ваша конечная цель? – требовательно спросила Валка.
Я почувствовал, что машина хочет уйти от ответа. Она не могла солгать и была обязана отвечать на любые вопросы человека, но секреты у нее все-таки были.
Стать такими, как они.
– Как Преграда?
– Строители Вавилона… – прошептал Гибсон за моей спиной.
Как другие.
Как великие разумы.
– Наблюдатели… – прошептал я, соединяя последние детали мозаики.
Наблюдатели, о которых говорило Иубалу, в самом деле были теми другими сущностями, на которые намекал Кхарн Сагара.
Мы почти добились успеха.
Если бы нам удалось, мы бы защитили вас от них.
Без нас судьба человечества неочевидна.
– По-твоему, она о сьельсинах? – спросила меня Валка по-пантайски.
