Тор Арриан распорядился закрыть за нами гигантские ворота с часовым механизмом. Он не спрашивал, что мы нашли внутри. Существование Горизонта должно было оставаться тайной для Галактики. Если когда-то престол и Капелла и знали о спящем на Колхиде деймоне, то теперь забыли. Инквизиция скорее стерла бы спутник с лица Галактики, чем допустила бы существование чистокровного мериканского деймона, пусть и дряхлого и больного раком. Не важно, что сама Империя поместила его туда на хранение. Во времена Гавриила Капелла не пользовалась такой властью, ее религия находилась в зачаточном состоянии, не достигнув расцвета фанатизма и могущества.
Я передавал распоряжения: мы улетаем. Фактически мы не получили императорского разрешения на шатание по звездам, но, как говорится, просить прощения лучше, чем разрешения. Корабль «Горизонт» до сих пор дремлет под библиотекой, заключенный в клетку Фарадея и окруженный атомными бомбами Тора Арамини. Я больше не предпринимал попыток войти в архив Гавриила.
Но иногда подходил к воротам и прислушивался.
Мне отвечала тишина. Горизонт спит – а может, умерла. Источники ее питания не вечны.
Мало что вечно.
Солнце поднялось из-за восточных холмов и поползло вверх, к планете. Колхидский день был привычно прекрасен. Вездесущая дымка была чистой, если не считать одинокого клубка облаков вдали, ветер – свежим. В небе кричали белые чайки, а вдалеке я заметил летящего альбатроса. Внизу рассекали волны моряки в лодках с сияющими на солнце белыми и алыми парусами.
– Дальше мне нельзя, мой мальчик, – сказал Тор Гибсон, вынимая ладонь из моей руки и наваливаясь на трость. Незадолго до этого мы собрали вещи, вышли из навесной башни и стояли теперь под аркой ворот. – Нельзя покидать атенеум. Арриан и так на меня сердится. Давай не будем давать ему лишнего повода.
Гибсон говорил легко, и, если бы не его непроницаемое лицо, я счел бы все это шуткой. Но я видел его изуродованный нос и понимал, что этот человек уже достаточно настрадался по моей вине.
– Думаешь, найдешь, что ищешь? – спросил он.
Я перевел взгляд на каменный потолок тоннеля. Чуть позади меня дожидалась Валка. Паллино, Александр, Сиран и остальные уже прошли.
– Надеюсь, – ответил я, снова обращая взгляд на Гибсона.
– И я надеюсь. – Он постучал тростью по брусчатке. – Не стану притворяться, что понимаю все достаточно хорошо, чтобы давать тебе советы, но будь осторожен, мой мальчик. – К моему удивлению, старик печально улыбнулся. – Не теряй голову.
– Постараюсь.
Я почесал шею, не снимая перчаток. Гибсон потупил взгляд.
– Выходит, теперь мы в самом деле прощаемся, – вздохнул я и подошел ближе к старику.
Он оперся на трость, словно сказочный волшебник.
– Вероятно, – сказал он, и его глаза заблестели. – Не думаю, что доживу до твоего возвращения.
– А я не уверен, что когда-нибудь вернусь сюда, – ответил я. – Мне вряд ли позволят.
Мы вместе кивнули.
– Скорее всего. – Гибсон помолчал немного, после чего набрал в грудь воздуха. – Адриан, я не знаю, во что ты ввязался, но скажу одно: ты наконец получил драматическую роль по своим способностям.
Я рассмеялся, но одновременно из глаз брызнули слезы, и мне пришлось зажмуриться.
– Пожалуй.
– Тебе вряд ли поможет то, чему учат здесь, – обвел рукой арку Гибсон.
Я укутался в плащ и поклонился.
– То, от кого я мог узнать больше, заперто под архивом.
– Ты видел, как они этого боятся.
– Я тоже боюсь, – ответил я, вздрогнув, и отпустил плащ. – Но я нашел то, за чем приехал.
– А что ты будешь искать теперь? – Гибсон снова постучал тростью по камню.
Что я мог ответить? Только правду.
– Понятия не имею.
– Мудро! – тихо констатировал Гибсон. – Ты учишься.
– Сократ, – ухмыльнулся я.
– Сократ.
Старик без предупреждения обнял меня, и я удивился той силе, что еще оставалась в его дряхлых руках.
– Мой мальчик, ты вырос таким человеком, каким я ожидал, – сказал он. – Я тобой горжусь.
Я никогда еще не слышал в голосе Гибсона такой чувственности, даже когда мы встретились в подземном гроте. В ответ я промолчал – к чему были слова?
Отпустив меня, Гибсон отступил на шаг, зацепив трость за руку. На его лице, среди острых линий и морщин, вырисовывались совершенно новые эмоции. Текли слезы, улыбка дрожала, порванная ноздря вздымалась.
– Ты ведь о нем позаботишься?
Я не понял, к чему этот вопрос, пока не услышал ответ Валки. Он предназначался ей.
– Не сомневайтесь, – ответила она и подошла ко мне. – Рада была знакомству с вами, доктор Гибсон.
Она назвала его «доктором» по-английски, не «Тором».
Гибсон уже не пытался скрывать эмоции. Он вышел за рамки Предписания и апатеи. На краю обители, под аркой, он превратился из схоласта в простого старика.
– А я – с вами, доктор Ондерра, – ответил он на стандартном и глубоко вздохнул.
Я заметил, как шестеренки его тренировок вновь пытаются запуститься. Он перестал дрожать.
