– Так или иначе, – оборвал мою гневную тираду Седой, – информация, предоставленная им, многое меняет.
– Например, что? – утомленно прикрыла я глаза рукой.
– Например то, что все трое были родственниками, – с легкими нотками торжества в голосе сообщил Седой. Сообщил то, что я и так знала уже давным-давно.
– Угу, – поспешила я развеяться его победное настроение, – братьями. Двоюродными. Я в курсе. Их матери – родные сестры. И ты бы узнал это еще месяц назад, если бы потрудился поинтересоваться их фамилиями в девичестве.
В трубке послышался еще один сдержанный вздох. Очень сдержанный. Максимально сдержанный, который сигнализировал о том, что мой драгоценный друг на грани срыва. Хорошо, что я в этот момент направлялась в другой конец города, хоть и собирая по пути все пробки. Но хотя бы в мою голову не запустят бутылкой бурбона.
– Я потрудился. И узнал. У них разные фамилии, Фима. Они даже росли в разных городах. Белова родилась здесь, в столице. Здесь же прожила всю жизнь, никуда надолго не уезжала. Глушко, как и её муж, родом из небольшого села, расположенного в ста пятидесяти километрах от города. Переехали после свадьбы, в поисках лучшей жизни. А Крылова вообще из другого региона. У неё здесь тетка одинокая жила, вот она к ней и прикатила после школы, в университет поступать.
– Я знаю, что по официальным документам они Антонова и Филатова, а Белова вообще никогда не меняла фамилию, – затараторила я. – Но, Сань, ты не меньше моего знаешь, как просто сделать фальшивые документы. Я говорила про их настоящие биографии. Я уверена, что все трое – родные сестры. Они похожи!
– Фима, – оборвал меня Седой, – мало ли кто на кого похож. Нельзя утверждать, что все похожие в мире люди родственники! Как они могут быть родными сестрами? Это не реально!
– Вполне реально, – не сдавалась я. – Они могли быть удочерены.
– Нет никаких сведений или документальных подтверждений этому.
– А их родители? – цеплялась я за последнюю ниточку.
– Умерли, – лаконично ответил Седой.
– У все троих? – удивилась я.
– Беловой больше шестидесяти, Глушко под полтинник, а Крылова в прошлом году отметила сорок пятый день рождения. В лучшем случае их родителям сейчас было бы лет восемьдесят.
– И что? Не такой уж это критический возраст.
– И все же, никого из старшего поколения уже не спросить – они все на том свете, – подвел итог Сашка.
Я огорченно простонала, откидываясь на сидение.
– И все же, кое в чем ты была права.
Я тут же подскочила на месте и возмущенно уставилась в пространство – мне показалось или я заметила искорки едва сдерживаемого смеха? Кто-то радуется моей неправоте.
– Они действительно братья. Но не двоюродные. А родные. По отцу.
Я замерла, словно громом пораженная. Только глаза моргали.
А Седой тем временем продолжил тоном сказочника, повествующего свою любимую притчу:
– У всех парней был один и тот же отец. Но матери – разные.
– Как? – судорожно и едва слышно выдохнула я. Но Седой услышал.
– А вот теперь твоя теория про тройное удочерение к месту, – ехидно заметил мой друг.
– Скорее уж, усыновление, – произнесла я, все еще пребывая в крайней степени растерянности.
Нет, я предполагала нечто подобное, особенно после встречи с Глушко-старшим в больнице. Он был напуган, очень напуган. У меня оформилось несколько догадок по этому поводу. Одна из основных – мужчина опасался кого-то из своего близкого окружения. Ведь недаром он затрясся как осиновый лист на промозглом осеннем ветру, когда речь зашла о семье. И шептал, не переставая: «вы не знаете, на что он способен». Он, не она. А значит – брат, отец, сын, племянник. Перечислять можно долго, но, кажется, он имел ввиду…
– …родного отца, – закончила я вслух свою мысль.
Седой, в этот момент о чем-то рассказывающий, запнулся, а после сердито переспросил:
– Что?
– Глушко упоминал родного отца своего сына?
– Именно эту информацию я и пытаюсь до тебя донести, и было бы прекрасно, если бы ты меня хотя бы иногда слушала, – прорычал Седой голодным зверем. – Вместо этого ты непонятно чем занимаешься. Погружаешься в свои болезненно-пьяные фантазии начинающей алкоголички?
– Ты обедал сегодня? – невинно поинтересовалась я.
Седой растерянно умолк, видимо, пытаясь понять, что обозначает этот резкий переход от одной темы разговора к кардинально иной.
– И пока ты ищешь связь между своей паршивой привычкой пропускать обед и моим интересом к твоему желудочно-кишечному тракту, я тебе расскажу одну забавную историю. Много-много лет назад, в те славные времена, когда горы были выше, трава зеленее, а солнце теплее, жил-был на свете один ослик. И мечтал этот ослик о клевере, а все предлагали ему только сено. «Как же решить эту проблему?», – спрашивали у ослика. «Не знаю, – отвечал ослик, – я слишком занят. Я думаю о клевере».
– Тебе что, одного алкоголизма мало? Ты еще и понаркоманить решила? – ровным тоном поинтересовался Сашка, но ощущение было такое, что будь он рядом – придушил бы. – Какой осел? Какой клевер!
