– Я понимаю вас, – оборвал его Сото. – Я только не понимаю, по какой причине Пророк отдал такой приказ, ведь сеньор состоял у него на хорошем счету. До Ватикана отсюда далеко, и мнение Пророка не могло само по себе измениться в худшую сторону. Что вы на это скажете?
– Обещай не убивать меня, если я выдам человека, который написал Пророку донос на твоего сеньора! – потребовал Гаспар.
– Я не буду давать вам обещаний, поскольку не верю ни единому вашему слову, – устало ответил Мара. – Я уже пообещал, что все виновные в смерти моего сеньора умрут, и не собираюсь отступать от своих слов. А имя этого человека я узнаю и без вас…
– Никто, кроме меня, не скажет тебе его! Эта информация засекречена!
– Почему же никто? – удивленно вскинул брови Сото. – Пророк наверняка знает имя доносчика.
– Уж не собираешься ли ты пойти к Пророку и спросить у него об этом? – захихикал Гаспар, но смех его больше походил на всхлипывания.
Сото не ответил – его отвлек плеск бензина, льющегося через край ведра. Ввернув обратно в отстойник пробку, Мара вытащил ведро из-под бензобака, подошел с ним к сразу же задергавшемуся в путах магистру, после чего хладнокровно заметил:
– Один древний мудрец сказал о таких людях, как вы: «Внутри – шкура собаки, снаружи – шкура тигра». Вы любите убивать, но страшитесь собственной смерти. Сжигая моего сеньора, вы мнили себя карающим перстом Господним, но сейчас я вижу лишь поджавшего хвост пса. Я убью вас без сожаления. «Око за око» – кажется, так гласит ваш главный принцип справедливости? Все то, что вы не сказали мне, вы скоро скажете сеньору Диего лично. Надеюсь, он вас простит – сеньор всегда прощал обидчиков. Я, к сожалению, не могу…
Облитый бензином Гаспар кричал не переставая. Сото еще ни разу не слышал крика, исполненного такого нечеловеческого страха и отчаяния, но остался хладнокровен, как сам магистр был хладнокровен к воплям своих жертв во время Очищений.
– Это Рамиро ди Алмейдо состряпал донос на своего отца! Это он вынудил Пророка подписать санкцию! – вопил на всю округу де Сесо. Видимо, он тешил себя последней надеждой, что его откровение произведет на Морильо впечатление и палач сменит-таки гнев на милость. Или хотя бы дарует инквизитору менее мучительную смерть. – Рамиро ди Алмейдо подробно рассказывал мне о том, как ты показывал отцу отрезанную голову казначея! Он клялся на Святом Писании в подлинности своих показаний!
Сото задумчиво посмотрел на горящую спичку в своих пальцах, но раздумья его продлились недолго – спичка едва успела догореть до половины.
– Лжец! – процедил он сквозь зубы и щелчком метнул спичку в магистра…
Привязанный к дереву Божественный Судья-Экзекутор горел недолго. Единственное снисхождение, которое проявил к нему Мара, состояло в том, что он не стал сжигать магистра медленным огнем. У карателя даже мысли такой не возникло. Да, он убивал жестоко, но его жертвы мучились недолго – смерть являлась для них достаточной расплатой за злодеяния, чтобы требовать к ней надбавку в виде пыток.
Сото терпеливо дождался, пока агония умирающего врага прекратится и Гаспар отправит к Господу последнюю очищенную от греха душу – на этот раз свою собственную. Объятый пламенем магистр махал руками в тщетных попытках сбить огонь и освободиться от намертво притягивающего его к дереву троса, однако вскоре его крик оборвался, а руки беспомощно повисли – сердце Гаспара не выдержало. В таком положении он и умер. Огонь еще какое-то время слизывал последний бензин с его останков, после чего медленно угас. Огонь не находил для себя достойной пищи в обугленном человеческом теле, стальной проволоке и сырой древесине.
Сото оставил труп магистра привязанным к дереву, сел в «Хантер» и поехал прочь от Каса де Кампо. Но несмотря на то, что убивший сеньора человек получил по заслугам, на душе у карателя было муторно. Долг оставался невыплаченным, и на окончательную выплату его требовалось немало сил, которые у Мара были далеко не бесконечны.
И все же долг долгом, но в первую очередь следовало позаботиться о другом: надо было найти укромное местечко и припрятать «Хантер», чтобы потом вернуться к нему и слить остатки горючего. Путь предстоял неблизкий, поэтому заниматься грабежом и привлекать к себе лишнее внимание не хотелось. Каратель чуял, что после сегодняшнего происшествия ему станет тесно не только в Мадридской епархии, но и во всей Святой Европе…
– Что с пострадавшими братьями? – глядя, как Охотники заворачивают останки Гаспара де Сесо в брезентовую палатку, полюбопытствовал Карлос у только что прибывшего на место преступления командира мадридцев.
– Дитрих и Кристоф скончались, – мрачно ответил тот. – Виктор еще в коме. У Ставроса и Джорджио серьезные переломы. У остальных самочувствие более-менее в норме: у Джанкарло легкое сотрясение, а у Гжегоша лишь куча ушибов.
